–  Ишь ты!
– сказал Энникстер и кивнул.- Решил, значит?

Пресли был несколько разочарован. Зная неуравновешенность Энникстера, он ждал более бурной реакции на свое сообщение. И потому начал объяснять Энник-стеру, что это пахнет серьезными неприятностями. Он припомнил случай, когда Дилани в горах Панаминт пырнул ножом какого-то мексиканца. И вообще репутация у него неважная. Но Энникстер не отнесся к этому серьезно.

–  Ладно уж,- сказал он,- ладно тебе! Пожалуйста, никому больше не говори, а то еще, не дай Бог, распугаешь дам. Лучше садись с нами пить.

За пределами сбруйной танцы были в полном разгаре. Оркестр наяривал польку. Вакка, разделавшийся с пятидесятой свечой, навощил пол до стеклянной скользкости и блеска. Аптекарь подхватил одну из мексиканок и пошел, и пошел как заводной вертеться все в одну сторону, стиснув зубы и выкатив стеклянные глаза. Хилма Три уже второй раз танцевала с Хэрреном Дерриком. Танцевала она на редкость грациозно; глаза ее были полузакрыты, щеки разрумянились. Время от времени она делала глубокий вздох, выражавший радость и истинное наслаждение. Музыка, путаница красок, нагретый и уже несколько спертый воздух, быстрая сменa впечатлений, даже легкая усталость обострили ее чувства. Она находилась сейчас в каком-то счастливом забытьи. Это был ее «первый бал». Казалось, она могла бы так танцевать без передышки до самого утра. Минна Хувен прогуливалась под руку с Каттером. Mиссис Хувен, которая держала на коленях маленькую Хильду, давно уже уснувшую, не сводила глаз с платья старшей дочери. Всякий раз, как Минна проходила мимо нее, она тщетно пыталась привлечь ее внимание. И чуть не плакала от досады, видя, что из-под корсажа Минны торчит кончик белого шнурка от корсета с металлическим наконечником.

Приказчик из Боннвиля был лихорадочно возбужден. Он потерял свою тщательно составленную бальную программу. Приунывший, растерянный, он путался под ногами у танцующих, спотыкался о ноги сидящих, огорченно заглядывал под стулья и во все уголки и приставал ко всем с расспросами.

Магнус Деррик оказался в центре внимания; он стоял у раздвинутых ворот амбара и толковал о возможных перебоях с пшеницей на мировом рынке, а владельцы ранчо: Гарнет Кист, Геттингс и Четтерн, плотно обступив его, внимательно слушали.

Барабан раскатился громкой трелью, пропел заключительную ноту корнет-а-пистон, в последний раз пророкотала виолончель, и оркестр смолк. Танцы сразу же прекратились, пары разбрелись по своим местам, и и центре танцевальной залы остался один лишь приказчик, растерянно оглядывавшийся по сторонам. Аптекарь мгновенно с четкостью механизма остановился и снял руку с талии мексиканки; он поклонился ей, упершись подбородком в галстук, и оставил среди толпы; за псе время, пока они танцевали, никто из них не проронил ни слова. Мексиканка сама добралась до свободного стула, а он, почувствовав вдруг тошноту от беспрерывного кружения в одну сторону, нетвердой походкой направился к стене. Вдруг все завертелось у него перед глазами, и он упал. Кругом захохотали, но аптекарь кое-как поднялся на ноги и неспешно удалился во двор, держась за живот, бледный как смерть.

Дэбни, никому не знакомый старик, подошел к кучке фермеров, столпившихся у входа, и, склонив голову, стал внимательно прислушиваться к тому, что говорит Магнус, не вылезая, однако, со своими замечаниями.

Дирижер, взмахнув смычком, выкрикнул:

–  Кавалеры, приглашайте своих дам! Начинаем кадриль.

Но тут произошла досадная задержка. Вокруг подмостков собралась небольшая толпа, раздавались громкие голоса. Француз «Рохля», игравший на трубе, обвинил барабанщика и корнетиста в том, что они украли у него ужин. Время от времени доносился его негодующий голос:

–  Э, нет! В конце конца, что это такой! Отдавайте мой сосиски, а не то я вам глотка перерву! Ага! Знаю я вас! Шутки со мной шутить надумали! Сейчас же

отдавайте мой сосиски и бутерброд с ветчина, а то все брошу и уйду!

Он сделал вид, что прячет свой инструмент в футляр, но в собравшейся вокруг толпе поднялся ропот. Бутерброды и одна сосиска были возвращены, вторая соснска исчезла. Рохля наконец дал себя уговорить. Танцы возобновились.

Через полчаса силы, скопившиеся в сбруйной, значительно пополнились. Это был магнит, притягивавший всех мужчин без осечки. Впустили Хэррена Деррика, который, кроме Хилмы Три, ни с кем танцевать не собирался. Гарнетт, Геттингс пришли немного попозже. Уже готовили четвертую крюшонницу, а Энникстер с Карахером все никак не могли прийти к соглашению относительно способа приготовления крюшона. Закурили сигары. Скоро воздух в комнате стал голубым от едкого табачного дыма. Было жарко. Расположившись на стульях, поставленных вдоль одной стены сбруйной, гости опорожняли чашу за чашей.

Один только Ванами отказался пить. Он устроился поодаль, в сторонке, не принимая участия в общем веселье; с сигарой в руке он спокойно и чуть презрительно наблюдал за сборищем.

Хувен после третьей чаши впал в черную меланхолию,- он то и дело тяжело вздыхал и жаловался, что его притесняют, что Каттер отнял у него бычка. Он совершенно раскис и, забившись в угол, уселся на стул, поставив ноги на перекладину другого, и утирал слезы, видимо безутешный.

Старик Бродерсон немало удивил Энникстера, сидевшего с ним рядом, когда ни с того ни с сего лукаво подмигнул ему:

–  Когда я еще парнишкой жил в Юкайе,- зашептал он хрипло ему на ухо,- я такие, знаете, вытворял штучки с девчонками! Но чтоб, упаси Бог,- он лукаво подтолкнул Энникстера локтем,- это когда-нибудь вышло наружу - да ни в жизнь!

Из тех, кто пил, лишь Энникстер держался прочно на ногах и, хоть и пил вровень с остальными, оставался в здравом уме и твердой памяти. При его крепком организме и строптивом нраве алкоголь, казалось, его совершенно не брал. Еще ни разу в жизни он не напивался. И очень такой своей сопротивляемостью гордился. Вот, мол, каков я молодец уродился!