— Нет!

— Чад обошелся с тобой ужасно, исчезнув из твоей жизни, даже не объяснившись. — Роури говорил так мягко, как только мог. — На самом деле он совсем недостоин ни твоей преданности, ни понимания, ни жалости.

Энджел отвернулась к огню. Темно-красные отблески пламени плясали на ее волосах.

— Вопрос не в том, чего он заслуживает, а чего нет, — прошептала она. — Мне просто очень грустно, Роури. Так грустно! И еще… Может быть, если бы я была лучшей женой для него, он бы не исчез и ничего бы не произошло.

Трудно сказать, что было нежнее — его голос или его глаза, — когда он подошел к ней поближе и протянул руки, чтобы помочь ей встать и заставить ее посмотреть ему в лицо. Внезапно они оказались очень близко, слишком близко… Энджел почудилось, что вздох застрял у нее где-то в горле.

— Ты не одна чувствуешь себя виноватой. Ты же знаешь, и я несу свою долю вины?

Ее зеленые глаза широко раскрылись от удивления.

— Ты? Но почему?

Роури вздрогнул, и стало заметно, как напряжено все его тело.

— Потому что я мог бы встретить его в аэропорту. Должен был встретить. Он просил меня, а я сказал, что не могу, потому что занят.

— Ты сойдешь с ума, если позволишь себе думать об этом. Нет смысла теперь говорить: а что, если?

— Я знаю, — тяжело произнес он. — Но не могу не думать…

— Расскажи мне!

Его лицо исказилось от боли.

— У меня было дело в суде в тот день. Очень важное дело. Выдвигались незаконные обвинения. Всегда можно найти оправдание, но я-то знаю, что мог бы успеть в аэропорт, если бы просто отложил все.

— Так почему же ты не встречал его? — спросила Энджел, понимая, что ему необходимо излить свою боль в словах, именно ему, одному из тех мужчин, которые не привыкли обнажать свои чувства…

— Я все еще злился на Чада, — произнес Роури, и его голос был похож на рычание. — Злился на то, как бесцеремонно он ведет себя с людьми.

— С людьми?

— Ну, с тобой, — медленно признался он. — Мне было очень плохо от сознания того, как Чад поступил с тобой.

Энджел чуть-чуть улыбнулась. Глупо, но ей было приятно, что Роури вообще думал о ней.

— Тебе не следовало злиться из-за меня. Я уже пережила бегство Чада.

— Серьезно? — недоверчиво спросил он. — Именно поэтому ты удрала в Ирландию, как пугливый мышонок, когда вы расстались?

— Куда же еще я могла поехать? В Ирландии мой дом.

Роури покачал головой.

— Но ты поселилась за много миль от своего дома.

— Жить в большой семье слишком утомительно, когда пытаешься справиться с собой.

— А жить, как старая дева средних лет, по-твоему, не утомительно?

Старая дева средних лет!

— Выбирай выражения! — воскликнула она в негодовании.

— Я и выбираю! Разносила подносы из комнаты в комнату, словно привидение…

— Кто сказал?

— Миссис Фипатрик. Пока ты собирала вещи. Она нарисовала довольно жалкую картину твоей жизни в ее отеле, если хочешь знать…

— Да как она посмела!

— Ты жила затворницей, — неумолимо продолжал он, — отгородившись от жизни, не пуская ее к себе.

Энджел открыла рот, но негодующие слова так и не вырвались наружу. Миссис Фипатрик сказала ему правду. В ее жизни действительно не было ни встреч, ни свиданий, ни выходов в свет.

— И долго ты собиралась так жить? — насмешливо, с любопытством спросил Роури.

Энджел глубоко вздохнула.

— По правде говоря, я не слишком задумывалась о будущем, — призналась она. — Мне хотелось лишь зализать старые раны.

— Но эти раны должны излечиться теперь. Если бы Чад был жив, твоя обида на него вряд ли прошла бы. Поэтому не нужно слишком страдать сейчас, что у тебя нет ни сил, ни желания вновь и вновь переживать эти чувства, раз он уже мертв.

— Но, может быть, согласиться растить его сына — значит снова бередить старые раны?

Роури пристально посмотрел на нее.

— Ты боишься нянчить малыша?

Энджел ответила не сразу, еще пристальнее вглядываясь в золотистые отсветы пламени.

— Нет, — сказала она наконец, глядя ему в глаза, и ее взгляд был ясен и тверд. — Но просто ребенок напоминает о том, что случилось с Чадом.

Роури с пристрастием оглядел ее с ног до головы.

— Кстати, ты отлично выглядишь.

Энджел изумленно уставилась на него.

— Ты правда так думаешь? Или говоришь ради красивого словца?