Шрифт:
Грудная жаба… Так называлась в старые времена ее болезнь. Знал бы кто, какую мерзкую жабу она почти сорок лет носит в своей груди! Неудивительно, что эта тайна, крепчая и набираясь сил с каждым годом, в конце концов стала кусачей. Удивительно только, как она еще раньше не прогрызла грудь своей хозяйки и не показала из проделанной дыры свою мерзкую бородавчатую голову. Чтобы все видели, какова на самом деле Валентина Васильевна Волошина, которую все считают женщиной с незапятнанной биографией, образцовой учительницей, великолепной матерью и прочая, и прочая, и прочая…
За время работы в школе Валентине Васильевне приходилось иметь дело с самыми разными учениками и их родителями, и она убедилась в правоте утверждения «Дети – наше зеркало». Родители могут выглядеть идеальными, точно из телевизионной рекламы, но если ребенок беспричинно агрессивен или, наоборот, всех боится и не смеет рта раскрыть у доски – значит, в семье что-то неладно. Валентина Васильевна старалась по возможности исправить таких детей, но всегда отдавала себе отчет, что изменить семью она не в силах. И чем старше становятся дети, тем резче выявляется в них то, что родители хотели бы скрыть, вероятно, от самих себя…
Волошины были безупречной семьей. Для всех – для родственников, соседей, друзей, сослуживцев. Лишь Валентина Васильевна знала, насколько это не так. Семья, в которой родители совершили преступление – пусть и не наказуемое согласно Уголовному кодексу, – безупречной быть не может. И предполагала – всегда, всегда предполагала! – что это не лучшим образом отражается на Вите. От него скрывали… все скрывали… Казалось – надежно. Надежнее некуда. Но разве он не чувствовал? Дети все чувствуют… все впитывают в себя… Дети – барометр семьи. Дети – зеркало, которое подносит нам к лицу сам Господь Бог.
Более чем тридцать лет Валентина Васильевна терзалась тем, что совершили они вместе с мужем. В последнее время к этим терзаниям добавилось чувство вины перед Виктором. Ведь она видит, что с сыном творится что-то неладное. Она давно заподозрила это – хотя бы по одному тому, что, дожив до тридцати шести, он так и не сумел установить прочные отношения ни с одной женщиной. Не является ли это следствием той фальши, которую он привык наблюдать в родительской семье? Он всегда был умным мальчиком и рано начал догадываться, что от него что-то скрывают…
Но теперь он давно уже не мальчик! Он взрослый! Он имеет право знать… Но при одном предположении, что Вите, сколько бы лет ему ни было, нужно будет раскрыть так долго скрываемую позорную тайну, Валентину Васильевну прошибал ледяной пот. А сердце – ее изношенное семейными драмами и учительской работой сердце – обжигало болью…
Одной таблетки нитроглицерина оказалось недостаточно. Валентина Васильевна отправила под язык и вторую. Над прудом полыхал летний закат. В сущности, этот закат может стать последним для нее. И ничего не изменится в этом мире. Никто не пожалеет о ней, кроме разве что… разве что одного человека. И этого человека зовут не Виктор. Ну а что же Витя?.. Да ничего. Сегодня она отчетливо прочла на его искаженном злобой, покрасневшем лице, что он ненавидит ее. И поделом. В свое время она совершила дурной поступок – и тем самым изломала свою жизнь. Это было бы еще куда ни шло… Но разве кто-то давал ей право уродовать чужие жизни?
Медленными, шаркающими, по-старчески неуверенными шагами к крыльцу приблизилась Захаровна. Погладила Валентину Васильевну по руке, и бывшая учительница тяжело вздохнула. Захаровна укоризненно и сочувственно покачала головой. Эти две старухи были совсем не похожи: одна – интеллигентная, другая – деревенская; одна – сохранившая признаки былой, слегка надменной, красоты, другая – типичная уютная ласковая бабуся… Но между ними царило полное взаимопонимание, не требующее слов.
Да и к чему слова? Каждая отлично знала, о чем думала другая…
Глава третья, в которой странное состояние Волошина получает неожиданное объяснение
В Москву Волошин и Юра вернулись уже в сумерках. И хотя Виктор, конечно, замечал, как часто поглядывает на часы его водитель, он не сразу отпустил Юру, а заставил сначала свозить его на Сиреневый бульвар. Разумеется, снова безрезультатно.
Собственная квартира на Гоголевском вдруг показалась холодной и неприветливой. Щедро плеснув виски в стакан, Волошин быстро осушил его и завалился спать. И как ни странно, почти мгновенно заснул.
Впрочем, вскоре его разбудил, выдернул из сонного плена резкий телефонный звонок – и это было весьма кстати, потому что на тот момент лоб Виктора уже покрылся холодной испариной, а кошмар, который он только что переживал во сне, даже сейчас, после пробуждения, заставил желудок сжаться в мучительном спазме. Плохо понимая спросонья, что происходит, Волошин все же привычным движением нащупал телефонную трубку и наугад нажал кнопку, к счастью, нужную.
Голос Юры он узнал сразу, хотя тот и был искажен буквально до неузнаваемости. В нем звучала такая паника, какую трудно было ожидать от этого обычно веселого и улыбчивого парня.