Глава тринадцатая

Прошло два дня. Мы жили будто в карантине. Ни родственники, ни знакомые не решались постучаться в двери нашего дома. На третий день пришёл Махмуд-эфенди и принёс первую весточку об отце: говорили, что пока его держат в городском полицейском управлении, но, наверное, скоро сошлют на остров Митилена [16].

Мои сестра и брат начали плакать, словно маленькие дети, их примеру последовала прислуга.

– Вы видели его, Махмуд-эфенди?
– спросил я. Старый учитель смущённо отвел глаза в сторону.

– Нет, к сожалению, ещё не смог к нему сходить.

– Тогда давайте пойдём сегодня вместе. Сестра стала возражать, её поддержал Музаффер.

– Нет, нет! Сейчас ещё неспокойно. Надо переждать. Дня через два все вместе и сходим.

Я не стал их даже слушать.

– Как хотите, - сказал я твёрдо, - Если Махмуд-эфенди не пойдет, я отправлюсь один.

***

Добиться свидания с отцом оказалось не так-то просто. Махмуд-эфенди долго ходил по коридорам, стучался то в одну, то в другую дверь. Бедняга совсем замучился; припадая на больную ногу, он таскался из комнаты в комнату, всех молил и упрашивал. Наконец свидание нам разрешили. У входа нас тщательно обыскали. Пока здоровенный детина в полицейской форме вёл нас по узкому мрачному коридору, у меня закружилась голова, начали дрожать колени. Каким я увижу отца? Что стало теперь с человеком, которого я привык видеть грозным и величественным?

В маленькой камере на узкой железной койке сидел отец и спокойно курил. Махмуд-эфенди с плачем ринулся па колени и припал, к его руке.

Как это ни странно, но паша-батюшка вовсе не был мрачно настроен. Напротив, он даже шутил: "В нашем мире всё время происходят какие-нибудь революции. Стоит ли сокрушаться, Махмуд-эфенди?"

Я не ожидал увидеть его в столь бодром расположении духа.

– Ну, как там поживают наши?
– осведомился он у меня.
– Никто не заболел от испуга, все живы-здоровы?

Я думал, что он спросит, почему не пришел Музаффер, и уже придумывал, что ему соврать. Но отец даже не упомянул его имени.

Мы просидели у него около получаса. Когда мы поднялись, отец написал несколько строк на клочке бумаги и протянул его мне:

– Иффет, ключи от библиотеки пусть будут у тебя. Тут я написал названия некоторых книг. Найди их. Скажи своей сестре, чтобы приготовила несколько пар белья. Возможно, мы уже завтра вечером тронемся в путь. Пришли мне всё это с Хусейном. Или.
– Он на минуту задумался.
– Может быть, ты сам, сынок, сумеешь принести?

Я понял, что отец перед отъездом из Стамбула хочет ещё раз повидаться со мной, но, видимо, стесняется говорить об этом, боясь показаться сентиментальным.

– Как вы считаете, - спросил он у Махмуд-эфенди, - Иффет сможет завтра прийти к пароходу? Никаких препятствий не будет?

– Какие могут быть препятствия? Непременно придём, правда, Иффет?

– Я поеду с вами, паша-батюшка, на Митилену!
– решительно заявил я.

Отец удивлённо поднял на меня глаза.

– Вам нельзя туда ехать одному, - спокойно продолжал я.
– Около вас обязательно должен быть кто-то. Кто-то из близких, любящих вас людей.

Отец с грустью посмотрел на меня и, словно моля о прощении, сказал:

– Хорошо, Иффет.

Глава четырнадцатая

На Митилене я провёл два с половиной года.

Мы с отцом жили чуть ли не в бедности, в маленьком плохоньком домике. Наш особняк в Стамбуле и имение в Бюйюк-Чекмедже конфисковали. У отца, которого все считали очень состоятельным человеком, кроме жалованья, никаких других доходов не было. За три месяца до его смерти нам пришлось даже продать несколько редких рукописных книг и чётки. Отец был очень огорчен этим, а я, глядя на него, мучился ещё больше.

Со Стамбулом мы не поддерживали связи. Революция разбросала нашу семью по всему свету. Старшая сестра вместе с мужем так и остались в Египте. Мой брат Музаффер, не будь промах, женился на девушке из богатой семьи, но жить ему пришлось в доме тестя па Принцевых островах. Все другие родственники и знакомые, которые по праздникам и приёмным дням когда-то обивали пороги нашего дома и лобызали край отцовского платья, теперь боялись произнести вслух его имя. О! Все они теперь сделались патриотами и даже революционерами. Только от Махмуд-эфенди каждую неделю мы получали письма.

Будущее, казалось, совсем не волновало отца. Как я в прежние времена, он целыми днями сидел в халате и ермолке перед окном и читал стихи средневековых поэтов.

Два с половиной года прошли без каких-либо знаменательных событий. В конце зимы отец неожиданно заболел воспалением лёгких и умер.

Я хорошо помню его последний день: когда я давал ему лекарство, меня поразил цвет его лица - оно было жёлтое, как воск. Отец лежал, полузакрыв глаза, и еле дышал. Не открывая глаз, он взял мою руку и положил её себе на грудь. Потом медленно поднёс к губам и стал по очереди целовать кончики моих пальцев. Отец целовал мои пальцы, а я стоял, не шелохнувшись, пока он не впал в забытье.