— Милок! Да на тебе лица нет!

— Бабушка, это правда. В деревне немцы. Самый главный на меня пальцем тыкал. Он говорил: «Карош, карош...»

— Ах, погань! — Бабушка взяла палку и решительно разгребла угли. — А ты помажься золой, тогда небось не будешь хорош. Да не сейчас мажься, повремени. Дай жару остынуть.

Но девочка уже нагнулась к, костру. Палка выгребла из золы что-то красное. Это был не уголек, а полусгоревший клочок кумача. Лара пронзительно взглянула на бабушку.

— Это ты, ты... Да как ты посмела!..

— Со страху, милок. Думаю, станут девчонку таскать. Фашист-то, он красного не любит. Вот я твой красный галстук в огонь — и спалила. Ну, что молчишь? Пошуми, поругай меня, хоть душу отведешь.

Но девочка молчала, широко раскрытыми глазами глядя вдаль. Ей почудилось, будто где-то далеко-далеко бьет барабан. Это шагает по улицам Ленинграда ее пионерский отряд.

Над головами ребят реет знамя, яркое, как костер, алое, как заря. И такого же цвета, как знамя Родины, красные галстуки на груди у ребят.

Если б она могла их увидеть, если б могла им сказать:

«Ребята, ребята! Не знаете вы, ребята, что ваша Лара попала в беду. Забрали бабушкину деревню фашисты, и красного пионерского галстука у меня больше нет.

Но я прошу вас, ребята, хотя и без галстука, считать Ларису Михеенко пионеркой. Мне очень плохо, но свой пионерский отряд я не подведу».

— Чего ты бормочешь? — робко спросила бабушка. — Серчаешь еще на меня?

Угольки в костре уже давно погасли. Но среди серой, мертвой золы по-прежнему пламенел клочок кумача, словно яркая, непотухшая искра.

С тех пор минули две осени, прошли две зимы. Это были годы неволи, горя и нужды.

В округе появилось множество беженцев из сожженных немцами деревень. Они стучались в окна и жалобно просили:

— Подайте хлебушка, люди добрые! Подайте погорельцам!

— Так и тебе надо просить, — учила Лару бабушка. — И мы как с пожара. И у нас ничего нет.

— Пионерам стыдно просить, — отвечала девочка. — И я не голодна.

Лара говорила это из гордости. Ночью ей снился самый вкусный на свете простой, черный хлеб. Теплый, только из печки, с поджаристой корочкой, которая хрустит на зубах.

Однажды, проходя по усадьбе мимо дядиного дома, Лара увидела, что на завалинке расположился толстый немецкий солдат; видимо, он пришел из соседнего села Тимонова, где стоял гарнизон. Старосты не было дома, и немец от скуки стал рассматривать свою награбленную в деревне добычу: тут были и курица, и розоватый кусок сала, и каравай деревенского хлеба.

Лара остановилась как вкопанная. Запах хлеба защекотал ее ноздри, у нее закружилась голова.

Немец решил, что перед ним дочка старосты. Он отрезал небольшой ломтик и протянул девочке. Но она замотала головой и, круто повернувшись, пошла по дорожке. Лучше она умрет с голода, но хлеба из рук врага не возьмет.

Фашистов она ненавидит и никогда им не подчинится, как не подчинился им советский народ. На городской площади в Пустошке немцы повесили старого учителя — Николая Максимовича. Он знал, что заплатит жизнью, если в его доме найдут радиоприемник, и до последнего дня своей жизни продолжал слушать Москву.

Фашисты учинили зверскую расправу над помогавшими партизанам жителями деревни Старый Двор. Они согнали в сарай женщин, детей, стариков и сожгли их живьем. Но не запугаешь народ казнями. У партизан появились сотни помощников в других деревнях.

Партизаны держали в своих руках целую местность, лежавшую, по другую сторону озера Язно. Народные мстители не давали врагу покоя. Они нападали на немецкие гарнизоны, поджигали склады, взрывали мосты.

Каждый раз, когда Лара слышала о партизанах, у нее загорались глаза. Вот это настоящие люди! Если б она могла чем-нибудь им помочь!

Снова настала весна. Уже просохли тропинки. Деревья окутывала зеленая дымка, такая нежная, что кажется, дунь слегка — и она улетит.

Бабушка послала Лару поискать молодой крапивы. Может, удастся сварить зеленые щи.

Девочка шла по деревенской улице, рассматривая каждую вылезшую из-под забора травинку. У колодца ей встретились две деревенские женщины. Одна возбужденно рассказывала другой:

— В Тимонове они договаривались, а Степанида стояла под окном и все слышала. Договорились ехать на лисапедах в лес. И наш староста с ними. Обещался немцам партизанские тропы показать.

— И когда же они поедут? — вмешалась в разговор Лара.

Она сильно побледнела; на бледном лице ее большие темные глаза казались совсем черными.