Однажды явившаяся на вызов педиатр велела матери распахнуть окна настежь, и ребенка - прямо под сквозняк. Тогда погибнет вся инфекция.

– Вместе с ребенком!
– крикнула мать.

И наотрез отказалась от всяких вольных ветров. Привычно запричитала:

– Прозрачная девочка! Ничего не ест! А тут - сквозняк!

Катя зашла как-то в гости к школьной подруге и искренне изумилась, и порадовалась открытой форточке. Села возле. В комнату с улицы плавно тек осенний холодок, приветливый и ровный.

– Ты ничем не больна! У тебя нет никаких болезней!
– упорно, наперекор действительности, вдруг начала позже твердить мать, словно убеждая в этом и себя, и Катю, и всех остальных.

Мать пережила личную перестройку и теперь считала, что у дочери не может быть и не должно быть в жизни ничего плохого, только все отлично или хорошо. Потому хоть и страдала из-за Катиных троек и болезней, но рассматривала их как случайности. Самовнушение - крайне удобная, выгодная штука. Приучает видеть вещи такими, какими ты хочешь их видеть, какими нужно именно тебе, а не такими, какие они есть на самом деле.

– Катюшу надо лечить, - часто говорила бабушка.
– Лара, тебе надо отвести ее к врачу.

Мать досадливо отмахивалась.

– Ничего у нее нет!

– А голова все время болит?

– Выпьет анальгин - пройдет. Дать тебе таблетку?

– Давай дай!
– бормотала Катя.

Сколько можно их пить?..

– Мама, как ты думаешь, почему у капитанская дочка просит у Екатерины милости, а не правосудия? Разве милость выше всего?

– Наверное, выше. А Пушкин - гений. И незачем его обсуждать. Ты опять недоела котлеты. Совсем ничего не ешь, это безобразие! Есть надо, это топливо для организма.

– А песни Окуджавы тебе нравятся?

– Не знаю, почти не слышала. По телевизору как-то передавали... Очень заунывно. Ты вчера снова принесла из школы бутерброды, даже не тронутые. Тебе поправляться надо, откармливаться, посмотри на себя!

Когда Кате в старших классах сделалось совсем плохо, неустойчиво в этом мире, неуютно, а сам мир превратился в серый и тусклый, как дождь за немытым окном, когда вдруг душа отчаянно заметалась и жалобно заныла - отчего? почему?
– Катя попросила мать отвести ее к врачу. Никогда не забыть, каким стало лицо матери: жестким, металлическим, пуленепробиваемым...

И снова привычное:

– У тебя ничего нет! Ты совершенно здорова! Никакой врач тебе не нужен!

Тогда даже страшно было представить, чем грозил визит к психиатру, это пятно на всю оставшуюся жизнь... Но хотя бы к невропатологу...

А сама Катя идти не решилась, побоялась. Она вообще выросла человеком робким, пугливым, патологически застенчивым.

– Прямо какая-то мимоза-недотрога. Всего боится, на все обижается... Что еще ей надо?
– часто тосковала вслух мать.
– Одета, обута, сыта...

Отец ответил лишь один раз. Вопросом на вопрос.

– Разве все ограничивается этим?

– А чем же еще?

– Еще есть душа...

– Ах, душа... Да ты сумасшедший!

Большинство преданных детям мамашек признают лишь две точки зрения: моя и неправильные. И все всегда решается не на уровне диалога, спора, дискуссии, а на совсем ином уровне - я так сказала, я так думаю, значит, так оно и есть.

Но мнение всегда неизменно правит миром, а жизнь без убеждений - это путь к шизофрении. Хотя только глупцы и покойники никогда не меняют своих мнений, а изменяемость - основа развития.

– Разве счастье в том, чтобы прожить благополучно?
– спросил отец.
– Оно в том, чтобы точно осознать и тонко ощутить, в чем оно может состоять.

Мать махнула рукой.

Катя жила враскорячку, как часто раздраженно говорила мать. Это означало, что пережившая слом эпох Катя, странно впитала в себя все старое и почему-то не сильно приняла новизну, не сжилась с ней, хотя именно новая эпохи лелеяла ее на крыльях перемен в виде интернета и общедоступной свободы. Но до конца не взлелеяла. Не сумела. Сломалось это чересчур новое время на Кате, тихой, замкнутой, но упорной в своих мечтах и убеждениях. Настаивавшей на них до тех пор, пока они сами не начинали рушиться на ее расстроенных глазах и нервах. Поэтому Катина жизнь состояла из цепочки разочарований, да таких тяжких и невыдуманных, что жить становилось все труднее и труднее.

Катя долго послушно следовала маминой воле. А мать руководить любила. Ну и пусть! До поры до времени Катю это вполне устраивало. Она жила в подчинении, поскольку оно стало - на время, только на время!
– правилом и образом жизни. Удобное жизненное правило. Но до поры, до той самой поры...

Мать этого не учитывала и даже в расчет не принимала. Любые властители всех времен и народов всяких масштабов и калибров всегда уверены, что их власть на Земле бесконечна и безразмерна. На чем основывается такое неизменное убеждение, сказать трудно, но оно живуче и довольно въедливо и привязчиво.