– Спасибо за откровенность. Вы не ходили за ней следом?

– Нет, убежал. Я не один тогда был, а со сторожем. Он и посоветовал держаться от нее подальше.

– С Михаилом? Я так и думала. Я и его в прошлый раз допрашивала. Почувствовала, что он недоговаривает, как и вы.

Мы вышли – вернее, Быстрова вывела меня – на ухоженную часть кладбища. Ольга Николаевна остановилась у свежего могильного холмика.

– Вы знали ее? – спросила она. – Поэтому и приехали сюда?

– Ее нет в могиле, – сумел выдавить я из себя, хотя и понимал, что хожу по краю.

– Почему вы так решили?

– Я бы не хотел отвечать на этот вопрос. Но знаю точно. Ее здесь нет.

– И я это знала прежде, чем вы решились признаться.

– Откуда?

– По документам она похоронена в другом месте. А этот участок даже кладбищем официально не считается. Вы раскапывали могилу? Хорошо, хорошо, можете не отвечать однозначно. Я ваш ответ знаю и без слов. Просто так сильно испачкаться глиной можно было только здесь и ночью, днем человек осторожнее.

– Там бревно в гробу было, обычное еловое бревно, – признался я. – И что теперь? Эксгумация?

– Какая эксгумация? Одумайтесь. Во-первых, вы тут уже покопались. Во-вторых, гроб с бревном – юридически это никакая не могила. Так, имитация, что-то вроде песчаного замка, построенного на пляже. За такие вещи даже к административной ответственности привлечь сложно.

– Неужели?

– А вы как думали?

– Зачем это все нужно?

– Кому? – спросила в свою очередь Быстрова. – Слишком много вопросов и никаких ответов, если не опираться на мистику. А я, не забывайте, следователь по профессии. Всякая мистика имеет свое объяснение.

Я понимал, что уже и так наговорил ей лишнего. Мог бы рассказать и про Михаила, который-то и обнаружил труп бомжа. Но я ему обещал молчать. Да и информация ничего не давала для пытливого ума Ольги Николаевны.

– Церковь, церковь на кладбище… – проговорила она, глядя на часовню. – А ведь покойный бомж там побывал. Не хотите зайти? Иногда случаются интересные открытия. У меня сильное подозрение, что во всем этом замешаны большие деньги.

– Не их же вы собираетесь отыскать в часовне? А зайти не помешает. Сам хотел, да вот находка помешала.

Старая липа у входа в часовню разрослась так сильно, что мы чувствовали себя под ее кроной, как в пещере. В тени позванивали сонные комары, спрятавшиеся сюда от солнца. На почерневшей и покосившейся от времени и непогоды дощатой двери в храм висел амбарный замок. Быстрова припала к двери ухом, прислушалась. Я тоже обратился в слух. Внутри слышался тихий неясный гул, словно с десяток человек переговаривались тихим-тихим шепотом.

– Голуби воркуют, наверное, – предположила Ольга Николаевна, однако мне в это слабо верилось. – Нужно поискать другой вход.

Мы, продираясь сквозь подступающие к самым бревенчатым стенам заросли дикой малины и шиповника, обошли строение. Нижние окна оказались забиты почерневшими обрезками досок. До верхних, сохранивших местами остатки стекол, было не добраться – высоко.

– Придется ломать, – предложил я.

– Не хотелось бы. Я, во всяком случае, принимать в этом участия не могу. Должность не позволяет.

– Тогда отвернитесь, чтобы не видеть.

– Это уже слишком. Я просто постою рядом с вами.

– Как хотите.

Я ухватился за навесной замок двумя руками и дернул, упершись ногой в притолоку. Мне даже показалось, что кто-то толкнул меня в грудь – так стремительно я отлетел от двери, продолжая сжимать замок. Пробой вылетел из трухлявого дерева без всякого сопротивления.

– Вот уж точно, заставь дурака богу молиться… – проговорил я, когда Ольга Николаевна попыталась помочь мне выбраться из кустов. – Я сам.

– Вы против равноправия мужчин и женщин?

– Просто я привык решать свои проблемы сам.

Пока мы обменивались любезностями, дверь, скрипнув, сама отворилась, будто нас приглашали внутрь.

– И зайду я тоже первым, – твердо сказал я. – Пропускать вперед не стану.

– Я и не претендую. – Быстрова слегка опасалась, что чувствовалось по ее голосу; возможно, поэтому она добавила, успокаивая себя: – Дверь была закрыта снаружи, значит, внутри – никого.

– Ничего это не значит, – осторожно толкая приоткрытую дверь, произнес я.

Мы вошли внутрь. Под ногами гнулись, похрустывали прогнившие доски. Местами на них росли бледные грибы-альбиносы. Пахло плесенью. Свет пробивался через щели в заколоченных окнах, прорезал внутренности заброшенной часовни золотистыми пластами, как сквозь жалюзи.