Шрифт:
Ротмистр Порохонцев встал, поднял вровень с лицом кубок и, посмотрев сквозь вино на огонь, начал:
Когда деспот от власти отрекался,Желая Русь как жертву усыпить,Чтобы потом верней ее сгубить,Свободы голос вдруг раздался,И Русь на громкий братский зовМогла б воспрянуть из оков.Тогда, как тать ночной, боящийся рассвета,Позорно ты бежал от друга и поэта,Взывавшего: грехи жидов,Отступничество униатов,Вес прегрешения сарматовПринять я на душу готов,Лишь только б русскому народуМог возвратить его свободу!Ура!– Все читают, а ты ничего! – опять отнесся к Препотенскому Ахилла. – Это, брат, уж как ты хочешь, а если ты пьешь, а ничего не умеешь сказать, ты не человек, а больше ничего как бурдюк с вином.
– Что вы ко мне пристаете с своим бурдюком! Сами вы бурдюк, – отвечал учитель.
– Что-о-о-о? – вскричал, обидясь, Ахилла. – Я бурдюк?.. И ты это мог мне так смело сказать, что я бурдюк?!.
– Да, разумеется, бурдюк.
– Что-о-о?
– Вы сами не умеете ничего прочесть, вот что!
– Я не умею прочесть? Ах ты, глупый человек! Да я если только захочу, так я такое прочитаю, что ты должен будешь как лист перед травой вскочить да на ногах слушать!
– Ну-ну, попробуйте, прочитайте.
– Да и прочитаю, и ты теперь кстати сейчас можешь видеть, что у меня действительно верхняя челюсть ходит…
И с этим Ахилла встал, обвел все общество широко раскрытыми глазами и, постановив их на стоявшей посреди стола солонке, начал низким бархатным басом отчетистое:
– «Бла-годенствен-н-н-ное и мир-р-рное житие, здр-р-ра-авие же и спас-с-сение… и во всем благ-г-гое поспеш-шение… на вр-р-раги же поб-б-беду и одол-ление…» – и т. д. и т. д.
Ахилла все забирался голосом выше и выше, лоб, скулы, и виски, и вся верхняя челюсть его широкого лица все более и более покрывались густым багрецом и птом; глаза его выступали, на щеках, возле углов губ, обозначались белые пятна, и рот отверст был как медная труба, и оттуда со звоном, треском и громом вылетало многолетие, заставившее все неодушевленные предметы в целом доме задрожать, а одушевленные подняться с мест и, не сводя в изумлении глаз с открытого рта Ахиллы, тотчас, по произнесении им последнего звука, хватить общим хором: «Многая, многая, мно-о-о-огая лета, многая ле-е-ета!»
Один Варнава хотел остаться в это время при своем занятии и продолжать упитываться, но Ахилла поднял его насильно и, держа его за руку, пел: «Многая, многая, мно-о-о-гая лета, многая лета!»
Городской голова послал Ахилле чрез соседа синюю бумажку.
– Это что же такое? – спросил Ахилла.
– Всей палате. Хвати «всей палате и воинству», – просил голова.
Дьякон положил ассигнацию в карман и ударил:
– «И вс-сей пал-лате и в-воинству их мно-о-огая лет-тта!»
Это Ахилла сделал уже превзойдя самого себя, и зато, когда он окончил многолетие, то петь рискнул только один привычный к его голосу отец Захария, да городской голова: все остальные гости пали на свои места и полулежали на стульях, держась руками за стол или друг за друга.
Дьякон был утешен.
– У вас редкий бас, – сказала ему первая, оправясь от испуга, петербургская дама.
– Помилуйте, это ведь я не для того, а только чтобы доказать, что я не трус и знаю, что прочитать.
– Ишь, ишь!.. А кто же тут трус? – вмешался Захария.
– Да, во-первых, отец Захария, вы-с! Вы ведь со старшими даже хорошо говорить не можете: заикаетесь.
– Это правда, – подтвердил отец Захария, – я пред старшими в таковых случаях, точно, заикаюсь. Ну а ты, а ты? Разве старших не боишься?
– Я?.. мне все равно: мне что сам владыка, что кто простой, все равно. Мне владыка говорит: так и так, братец, а я ему тоже: так и так, ваше преосвященство; только и всего.
– Правда это, отец Захария? – пожелал осведомиться преследующий дьякона лекарь.
– Врет, – спокойно отвечал, не сводя своих добрых глаз с дьякона, Бенефактов.
– И он также архиерею в землю кувыркается?
– Кувыркается-с.
– Никогда! У меня этого и положения нет, – вырубал дьякон, выдвигаясь всею грудью. – Да мне и невозможно. Мне если б обращать на всех внимание, то я и жизни бы своей был не рад. У меня вот и теперь не то что владыка, хоть он и преосвященный, а на меня теперь всякий день такое лицо смотрит, что сто раз его важнее.
– Это ты про меня, что ли, говоришь? – спросил лекарь.