Шрифт:
– Ну!
Евгения Петровна заплакала.
– Перестань, – сказала старуха.
– Ты… не думай, няня… Я клянусь тебе детьми, отцом клянусь, я ничего…
– Ложись, говорю тебе. Будто я не знаю, что ли, глупая ты!
Старуха поправила лампаду, вздохнула и пошла в свою комнату.
Райнера не стало в Петербурге.
Глава восемнадцатая
Землетрясение
Четвертые сутки Лизе не удалось просидеть в своей комнате.
Белоярцев в этот день не обедал дома и прискакал только в шесть часов. Он вошел, придавая своему лицу самый встревоженный и озабоченный вид.
– Все дома? – спросил он, пробегая в свою комнату.
– Все, – лениво ответила Бертольди.
– А Бахарева? – спросил он, снова выбежав в залу.
– Она в своей комнате.
– Зовите ее скорее сюда. У нас сегодня непременно будет полиция.
– Полиция! – воскликнуло разом несколько голосов.
– Да, да, да, уж когда я говорю, так это так. Сегодня ночью арестовали Райнера; квартира его опечатана, и все бумаги взяты.
Бертольди бросилась с этой новостью к Лизе.
– Нужно все сжечь, все, что может указать на наши сношения с Райнером, – говорил Белоярцев, оглядываясь на все стороны и соображая, что бы такое начать жечь.
Вошла Лиза. Она была бледна и едва держалась на ногах. Ее словно расшибло известие об аресте Райнера.
– У вас, Лизавета Егоровна, могут быть письма Райнера? – отнесся к ней Белоярцев.
– Есть, – отвечала Лиза.
– Их нужно немедленно уничтожить.
– Все пустые, обыкновенные письма: они не имеют никакого политического значения.
– Все-таки их нужно уничтожить: они могут служить указанием на его связь с нами.
Лиза встала и через пять минут возвратилась с пачкою записок.
– Сжигайте, – сказала она, положив их на стол.
Белоярцев развязал пачку и начал кидать письма по одному в пылающий камин.
Лиза молча глядела на вспыхивающую и берущуюся черным пеплом бумагу. В душе ее происходила ужасная мука. «Всех ты разогнала и растеряла», – шептало ей чувство, болезненно сжимавшее ее сердце.
– У вас еще есть что-нибудь? – осведомился Белоярцев.
– Ничего, – отвечала Лиза, и то же чувство опять словно с хохотом давнуло ее сердце и сказало: «да, у тебя больше нет ничего».
– Что же еще жечь? Давайте, чту жечь? – добивался Белоярцев.
Ступина принесла и бросила какие-то два письма, Каверина кинула в огонь свой давний дневник, Прорвич – составленный им лет шесть тому назад проект демократической республики, умещавшийся всего на шести писанных страничках. Одна Бертольди нашла у себя очень много материала, подлежащего сожжению. Она беспрестанно подносила Белоярцеву целые кипы и с торжеством говорила:
– Жгите.
Но, наконец, и ее запас горючего вещества иссяк.
– Давайте же? – спрашивал Белоярцев.
– Все, – ответила Бертольди.
Белоярцев встал и пошел в свою комнату. Долго он там возился и, наконец, вынес оттуда огромную груду бумаг. Бросив все это в камин, он раскопал кочережкою пепел и сказал:
– Ну, теперь милости просим.
Женщины сидели молча в весьма неприятном раздумье; скука была страшная.
– Да, – начал Белоярцев, – пока пожалуют дорогие гости, нам нужно условиться, что говорить. Надо сказать, что все мы родственники, и говорить это в одно слово. Вы, mademoiselle Бертольди, скажите, что вы жена Прорвича.
– Отлично, – отозвалась Бертольди.
– Вы назовитесь хоть моею женою, – продолжал он, относясь к Ступиной, – а вы, Лизавета Егоровна, скажите, что вы моя сестра.
– К чему же это?
– Так, чтобы замаскировать нашу ассоциацию.
– Это очень плохая маска: никто не поверит такой басне.
– Отчего же-с?
– Оттого, что если полиция идет, так уж она знает, куда идет, и, наконец, вместе жить и чужим людям никому не запрещено.
– Ну ведь вот то-то и есть, что с вами не сговоришь. Отчего ж я думаю иначе? Верно уж я имею свои основания, – заговорил Белоярцев, позволивший себе по поводу экстренного случая и с Лизою беседовать в своем любимом тоне.
Лиза ничего ему не ответила. Не до него ей было.
– И опять, надо знать, как держать себя, – начал Белоярцев. – Надо держать себя с достоинством, но без выходок, вежливо, надо лавировать.
– А пока они придут, надо сидеть вместе или можно ложиться? – спросила Бертольди.