– Сирена какая-нибудь похитила, – говорил утром Белоярцев.

На другое утро Помада явился к Розанову. Он был, по обыкновению, сердечен и тепел, но Розанову показалось, что он как-то неспокоен и рассеян. Только о Лизе он расспрашивал со вниманием, а ни город, ни положение всех других известных ему здесь лиц не обращали на себя никакого его внимания.

– Что ты такой странный? – спрашивал его Розанов.

– Я, брат, давно такой.

– Где же ты ночевал?

– Тут у меня родственник есть.

– Откуда у тебя родственник взялся?

– Давно… всегда был тут дядя… у него ночевал.

Этот день и другой затем Помада или пребывал у Вязмитиновых, или уезжал к дяде.

У Вязмитиновых он впадал в самую детскую веселость, целовал ручки Женни и Лизы, обнимал Абрамовну, целовал Розанова и даже ни с того ни с сего плакал.

– Что ты это, Помада? – спрашивал его Розанов.

– Что? Так, бог его знает, детские годы… старое все как-то припомнил, и скучно расстаться с вами.

Чем его более ласкали здесь, тем он становился расстроеннее и тем чаще у него просились на глаза слезы. Вещи свои, заключающиеся в давно известном нам ранце, он еще с вечера перевез к Розанову и от него хотел завтра уехать.

– Увидимся еще завтра? – спрашивала его Женни. – Поезд идет в Москву в двенадцать часов.

– Нет, Евгения Петровна, я завтра у дяди буду.

– Никак нельзя было уговорить его, чтобы он завтра показался.

Прощаясь у Вязмитиновых со всеми, он расцеловал руки Женни и вдруг поклонился ей в ноги.

– Что вы! что вы делаете? Что с вами, Юстин Феликсович? – спрашивала Женни.

– Так… расстроился, – тихо произнес Помада и, вдруг изменив тон, подошел спокойною, твердою поступью к Лизе.

– Я вам много надоедал, – начал он тихо и ровно. – Я помню каждое ваше слово. Мне без вас было скучно. Ах, если бы вы знали, как скучно! Не сердитесь, что я приезжал повидаться с вами.

Лиза подала ему обе руки.

– Прощайте! – пролепетал Помада и, припав к руке Лизы, зарыдал как ребенок.

– Живите с нами, – сказала ему сквозь слезы Лиза.

– Нет, друг мой, – Помада улыбнулся и сказал: – можно вас назвать «другом»?

Лиза отвечала утвердительным движением головы.

– Нет, друг мой, мне с вами нельзя жить. Я так долго жил без всякой определенной цели. Теперь мне легко. Это только так кажется, что я расстроен, а я в самом деле очень, очень спокоен.

– Что с ним такое? – говорила Лиза, обращаясь к Розанову и Женни.

– Ну вот! Ах вы, Лизавета Егоровна! – воскликнул Помада сквозь грустную улыбку. – Ну скажите, ну что я за человек такой? Пока я скучал да томился, никто над этим не удивлялся, а когда я, наконец, спокоен, это всем удивительно. На свою дорогу напал: вот и все.

Приехав к Розанову, Помада попросил его дать ему бумаги и тотчас же сел писать. Он окончил свое писание далеко за полночь, а в восемь часов утра стоял перед Розановым во всем дорожном облачении.

– Куда ты так рано? – спросил его, просыпаясь, доктор.

– Прощай, мне пора.

– Да напейся же чаю.

– Нет, пора.

– Ведь до двенадцати часов еще долго.

– Нет пора, пора: прощай, брат Дмитрий.

– Постой же, лошадей запрягут.

Розанов крикнул человека и велел скорее запрячь лошадей, а сам стал наскоро одеваться.

– Ты что хочешь делать?

– Проводить тебя хочу.

– Нет! Бога ради, не надо, не надо этого! Ни лошадей твоих не надо, ни ты меня не провожай.

Розанов остановился, выпялив на него глаза.

– Прощай! Вот это письмо передай, только не по почте. Я не знаю адреса, а Красин его знает. Передай и оставайся.

– Да что же это такое за мистификация! Куда ты едешь, Помада? Ты не в Москву едешь.

– Будь же умен и деликатен: простимся, и оставь меня.

С этими словами Помада поцеловал Розанова и быстро вышел.

– Живи! – крикнул он ему из-за двери, взял первого извозчика и поехал.

Письмо, оставленное Помадою в руках Розанова, было надписано сестре Мечниковой, Агате.

Розанов положил это письмо в карман и около десяти часов того же утра завез его Райнеру, а при этом рассказал и странности, обнаруженные Помадою при его отъезде.