Шрифт:
– Непременно.
– Вы посмотрите, запирает ли он?
– Запирает, разумеется.
– Ну попробуйте.
Бертольди повернула в замке ключ, произнесла: «факт», и вышла за двери.
Лиза встала и заперлась.
Инстинктивно она выпила остывшую чашку чаю и начала ходить взад и вперед по комнате.
Комната была длиною в двенадцать шагов.
Долго ходила Лиза.
На улице движение становилось заметно тише, прошел час, другой и третий. Бертольди не возвращалась.
Кто-то постучал в двери.
Лиза остановилась.
Стук повторился.
– Что здесь нужно? – спросила Лиза через двери.
– Прибор.
– Какой прибор?
– Чайный прибор принять.
– Это можно после; я не отопру теперь, – ответила Лиза и снова стала ходить взад и вперед.
Прошло еще два часа.
«Где бы это запропала Бертольди?» – подумала Лиза, зевнув и остановясь против дивана.
Она очень устала, и ей хотелось спать, но она постояла, взглянула на часы и села.
Был третий час ночи.
Теперь только Лиза заметила, что этот час в здешнем месте не считается поздним.
За боковыми дверями с обеих сторон ее комнаты шла оживленная беседа, и по коридору беспрестанно слышались то тяжелые мужские шаги, то чокающий, приятный стук женских каблучков и раздражающий шорох платьев.
Лиза до сих пор как-то не замечала этого, ожидая Бертольди; но теперь, потеряв надежду на ее возвращение, она стала прислушиваться.
– Это какие ж порядки? – говорил за левою дверью пьяный бас.
– Какие порядки! – презрительно отзывалась столь же пьяная мужская фистула.
– Типерь опять же хучь ба, скажем так, гробовщики, – начинал бас. – Что с меня, что теперь с гробовщика – одна подать, потому в одном расчислении. Что я, значит, что гробовщик, все это в одном звании: я столарь, и он столарь. Ну, порядки ж это? Как типерь кто может нашу работу супроть гробовщиков равнять. Наше дело, ты вот хоть стол, – это я так, к примеру говорю, будем располагать к примеру, что вот этот стол взялся я представить. Что ж типерь должен я с ним сделать? Должен я его типерь сперва-наперво сичас в лучшем виде отделать, потом должен его сполировать, должен в него замок врезать, или резьбу там какую сичас приставить…
– Что говорить! – взвизгнула фистула. – Выпейте-ка, Петр Семенович.
Слышно, что выпили, и бас, хрустя зубами, опять начинает:
– А гробовщик теперь что? Гробовщика мебель тленная. Он посуду покупает оптом, а тут цвяшки да бляшки, да и сто рублей. Это что? Это порядки называются?
– Что говорить, – отрицает фистула.
– Нет, я вас спрашиваю: это порядки или нет?
– Какие порядки!
– С гробовщиков-то и с столярей одну подать брать – порядки это?
– Как можно!
– А-а! Поняли типерь. Наш брат, будь я белодеревной, будь я краснодеревной, все я должен работу в своем виде сделать, а гробовщик мастер тленный. Верно я говорю или нет?
– Выпьемте, Петр Семенович.
– Нет, вы прежде объясните мне, как, верно я говорю или нет? Или неправильно я рассуждаю? А! Ну какое вы об этом имеете расположение? Пущай вы и приезжий человек, а я вот на вашу совесть пущаюсь. Ведь вы хоть и приезжий, а все же ведь вы можете же какое-нибудь рассуждение иметь.
За другою дверью, справа, шел разговор в другом роде.
– Простит, – сквозь свист и сап гнусил сильно пьяный мужчина.
– Нет, Бараков, не говори ты этого, – возражал довольно молодой, но тоже не совсем трезвый женский голос. – Нашей сестре никогда, Баранов, прощенья не будет.
– Врешь, будет.
– Нет, и не говори этого, Баранов.
– А впрочем, черт вас возьми совсем.
– Да, не говори этого, – продолжала, не расслушав, женщина.
Послышался храп.
– Баранов! – позвала женщина.
– М-м?
– Можно еще графинчик?
– Черт с тобою, пей.
Женщина отворила дверь в коридор и велела подать еще графинчик водочки.
В конце коридора стукнула дверь, и по полу зазвенела кавалерийская сабля.
– Номер! – громко крикнул голос.
Лакей побежал и заговорил что-то на ходу.
– Какая такая приезжая? – спросил голос.
– Ей-богу-с приезжая.