– Ну, не думаю; правда, я ее знала ребенком; может быть, теперь она очень переменилась, а когда я ее знала в институте, она не подавала таких надежд. Я ведь раньше их вышла за два года, но все-таки не думаю, чтобы Женни на такую штуку рискнула, – произнесла тоном опытной женщины Калистратова.

– А вы сами? Вы тоже не рискнули бы?

Калистратова слегка покраснела, но твердо сказала:

– Я еще об этом не думала.

– А вы ведь прелестная женщина!

– Будто?

– Право, прелестная. Ни при одной женщине так хорошо себя не чувствуешь, как при вас.

– Все это вы себе сочиняете, – проговорила Полина, и ее бледные щеки еще более зарумянились.

– Нет, это не сочинение, а…

– Полноте, – сказала, перервав его, серьезно Полина.

– Отчего же не сказать правды? Я очень часто о вас думаю.

– Полноте, – еще строже остановила Калистратова.

– Как хотите; а я рад, что, узнав вас, я еще почувствовал, что могу привязаться к женщине. Да…

– Розанов! я вас два раза просила перестать. Это мне, наконец, неприятно.

– Если это вас оскорбляет…

– Не оскорбляет, – оскорбляться нечем, а… зачем такие разговоры.

Они дошли молча.

– Вы сердитесь? – спросил Розанов у калитки.

– Я уж вам сказала, что сердиться мне не за что, – отвечала Полинька и спокойно дала ему поцеловать свою руку.

Черт знает, как гадко после такого разговора очутиться в пустой, одинокой комнате.

Розанов три вечера кряду ходил с Полинькой Калистратовой к Лизе и три раза не заставал дома ни Лизы, ни Бертольди, ни Помады.

Спустя два дня он опять зашел после обеда к Калистратовой, чтоб идти с нею к Лизе.

– Да что ж ходить, Дмитрий Петрович, – отвечала Полинька, – пожалуй, опять не застанем.

– Попробуемте; все равно – вечер хороший, пройдемся.

– Пожалуй; где это они пропадают?

– Диковина.

– Эта Лизочка все суетится, бедная.

– Как это? Что вы думаете?

– Да, верно, все с этим Красиным возится.

– Ну бог знает что!

– Да отчего же.

Полинька Калистратова ни духом, ни словом не давала Розанову заметить, что она помнит о его признании. Все шло так, как будто ничего не было.

Лизу на этот раз они застали дома, и притом одну; Бертольди и Помады не было. Розанов осведомился о них и получил в ответ, что они поехали к Красину.

– А вы как же дома? – спросил он с притворным удивлением.

– Я делаю то, что я хочу, – отвечала Лиза.

Никак разговор не клеился.

– Вы больны сегодня, Лизавета Егоровна? – спросил Розанов.

– Нет, я здорова, – и сейчас же добавила: – Что ты, Полинька, как поживаешь, чем занимаешься?

– Ничем, мой друг, белье себе шью, понемножку поправляю кое-что.

– Этак твой капитал скоро иссякнет.

– Да, у меня остается пятьсот рублей.

– Гм! немного.

– Что делать.

Вышла довольно большая и довольно тяжелая пауза.

– Пойду на место, как оправлюсь немного.

– В гувернантки?

– Да, теперь я одна: везде могу быть.

– Все это очень непрочно.

– Да что ж делать, Лиза.

– И осуждает на вечное одиночество.

– Ну, уж об этом, душка, и говорить нечего, я давно с этим свыклась.

– Есть другие возможности устроиться независимо; например – самостоятельный труд.

– Надо иметь капитал, Лизавета Егоровна, чтоб было к чему приложить труд, а одними руками ничего не сделаешь.

– Нет, в Петербурге уже это устроивается.

– История! – крикнула, влетая, Бертольди.

– Что это вы? – спросила ее Лиза.

– Красин поспорил с Бычковым о верности; мнения разделились, и Красин разбил всех наголову; фактами доказал, что должно противодействовать этому застарелому понятию.

– О верности? – спросил Розанов.