– Что ж это было в этой стклянке?

– Это была кислота для опытов.

– Скажите, пожалуйста, вы не mademoiselle Бертольди? – спросила, несколько конфузясь, Лиза.

– Допустим-с, что это так.

– Я слыхала о вас.

– Бранят меня?

– Да… некоторые.

– А вас как зовут?

– Бахарева, – отвечала Лиза.

– Слыхала, Бычков говорил о вас. Вы где живете?

– Я далеко.

– Зачем же вы идете сюда на Бронную? А впрочем, я не знаю, зачем я об этом вас спрашиваю.

– Я гуляю, – отвечала Лиза.

– Вы работаете над чем-нибудь?

Лиза затруднилась ответом.

– Я читаю, – отвечала она.

– Я теперь работаю над Прудоном. Он часто завирается, и над ним надо работать да работать, а то сейчас загородит вздор. Вы знакомы с Пру доном?

– Только по журнальным рецензиям.

– О! Наша специальность – доведение мысли до состояния непроизводительности. Это факт.

– Ну, не все же пропадает, – возразила Лиза.

– Факт.

– Я, впрочем, не читала Прудона.

– Зайдите ко мне, я вам дам.

Лиза поблагодарила.

– Только работайте над ним, а не берите ничего на веру: у него тоже есть подлая жилка.

– У Прудона?

– Факт, – зарешила Бертольди и, остановясь у калитки одного грязного двора в Малой Бронной, сказала: – Входите.

Лиза вошла во двор, за нею перешагнула Бертольди.

– Прямо! – сказала она, направляясь к флигелю с мезонином.

Лиза пошла за Бертольди на деревянное крылечко, с которого они поднялись по покосившейся деревянной лестнице в мезонин.

Бертольди отворила дверь и опять сказала:

– Входите.

Лиза очутилась в довольно темной передней, из которой шло несколько тонких дощатых дверей, оклеенных обоями. Одна дверь была отворена, и в ней виднелась кухня.

– Акулина Ивановна дома? – крикнула, ни к кому не относясь, Бертольди.

– Нетути, ушедчи, с полчаса будет, как ушедчи, – отвечал женский голос из кухни.

– Досадно, – проговорила Бертольди и сейчас же добавила: – поставьте, Алена, мне самовар, я есть хочу.

Бертольди отворила дверь, которой Лиза до сих пор вовсе не замечала, и ввела свою гостью в маленькую, довольно грязную комнатку с полукруглым окном, задернутым до половины полинялою ситцевою занавескою.

– Коренев! – крикнула она, стукнув рукою в соседнюю дверь.

– Асиньки! – отозвался мужской голос.

– Есть у вас гильзы?

– Имеем.

– Доставьте некоторое количество.

– Гут.

Между тем Лиза огляделась.

Комната Бертольди была непредставительна и не отличалась убранством.

В углу, между соседнею дверью и круглою железною печкою, стояла узкая деревянная кроватка, закрытая стеганым бумажным одеялом; развернутый ломберный стол, на котором валялись книги, листы бумаги, высыпанный на бумагу табак, половина булки и тарелка колотого сахару со сверточком чаю; три стула, одно кресло с засаленной спинкой и ветхая этажерка, на которой опять были книги, бумаги, картузик табаку, человеческий череп, акушерские щипцы, колба, стеклянный сифон и лакированный пояс с бронзовою пряжкой.

Гардероба Бертольди было вовсе не заметно. В уголку, на деревянной вешалке, висело что-то вроде люстринового платья и полотенца, но ни запасной юбки, ничего прочего, по-видимому, не имелось.

Бурнус свой и капор Бертольди, как вошла, так и бросила на кровать и не трогала их оттуда.

– А у меня какая досада, – начала она, встречая отворившего дверь рослого студента, – пролила acidum nilricum, [58] что дал Суровцов.

– Ну! – воскликнул студент, не затворяя за собою двери.

– Факт, вот и свидетельница. Да! знакомьтесь: студент Коренев, естественник, и девица Бахарева.

Студент и Лиза холодно поклонились друг другу.

– В Прудона безусловно верит, – произнесла Бертольди, показывая на Лизу я уходя из комнаты.

Студент дунул в гильзу и начал набивать себе папироску.

Бертольди возвратилась с бутылкою молока и ломтем хлеба.

– Хотите? – спросила она Лизу.

Та поблагодарила.

– А вы? – отнеслась она к Кореневу.