Шрифт:
– Что ж, вы еще много будете печатать?
– Да, до пятисот надо добить. Только спать, мочи нет, хочется. Две ночи не спал.
– То-то я и зашел: ложитесь, а я поработаю.
Персиянцев встал и зажег папироску.
Доктор сел на его место, внимательно осмотрел камень, стер губкой, намазал его, потом положил листок и тиснул.
– Это пятно уж на всех есть? – спросил он Персиянцева, показывая оттиск.
– На всех. Никак его нельзя было обойти на камне.
– Ну идите, спите спокойно. Ключ там в двери; вы его не вынимайте. Я не лягу спать, и, если Арапов вернется, услышу.
Персиянцев вышел из погреба и повалился на диван. Он был очень утомлен и заснул в ту же минуту.
По выходе Персиянцева Розанов, сидя на корточках, опустил руки на колени и тяжело задумался. В погреб уже более часа долетали рулады, которые вырабатывал носом и горлом сонный Персиянцев; приготовленные бумажки стали вянуть и с уголков закручиваться; стеариновая свечка стала много ниже ростом, а Розанов все находился в своем столбняковом состоянии.
Это продолжалось еще и другой час, и третий. Свечи уж совсем оставались намале; ночь проходила.
Доктор, наконец, очнулся и тихо сказал сам себе:
– Нет, ничего все это не стоит.
Затем он спокойно встал, потер ладонями пересиженные колени, собрал все отпечатанные литографии и приготовленные листки, сложил их вместе с губкою и вальком в большую тряпку и пронес мимо Персиянцева в большую комнату. Здесь доктор открыл осторожно трубу, сунул в печку все принесенное им из погреба и, набив туда еще несколько старых араповских корректур, сжег все это и самым тщательным образом перемешал пепел с печною золою. После этой операции Розанов вернулся в погреб, подобрал окурки папирос и всякий сор, выкинул все это наверх, потом взял камень, вынес его наружу, опустил люк и опять, пройдя мимо крепко спавшего Персиянцева, осторожно вышел из араповской квартиры с литографским камнем под полою.
Двор уже был отперт, и Антроп Иванович привязывал спущенную на ночь Алегру.
Доктор долго шел пешком, потом взял извозчика и поехал за Москву-реку.
На небе чуть серело, и по улицам уже встречались люди, но было еще темно.
У Москворецкого моста Розанов отпустил извозчика и пошел пешком. Через две минуты что-то бухнуло в воду и потонуло.
Два проходившие мещанина оглянулись на доктора: он оглянулся на них, и каждый пошел своею дорогою.
С моста доктор взял переулком налево и, встретив другого извозчика, порядил его домой и поехал.
На дворе все еще не было настоящего света, а так только – серелось.
Главы семнадцатая и восемнадцатая
На столе в своей приемной комнате Розанов нашел записку Арапова.
«Я, Бычков и Персиянцев были у вас и все втроем будем снова в 12-ть часов. Надеюсь, что в это время вы будете дома и потрудитесь на несколько минут оставить свою постель. Мы имеем к вам дело».
Подписано: «А. А.»
По тону записки и торжественности разъездов в трех лицах Розанов догадался, за каким объяснением явятся Бычков, Персиянцев и Арапов.
Он посмотрел на свои часы, было четверть двенадцатого.
Розанов сел и распечатал конверт, лежавший возле записки Арапова. Это было письмо от его жены. Ольга Александровна в своем письме и лгала, и ползала, и бесилась. Розанов все читал равнодушно, но при последних строках вскочил и побледнел. Письмо вдруг переходило в тон исключительно нежный и заключалось выражением решительнейшего намерения Ольги Александровны в самом непродолжительном времени прибыть в Москву для совместного сожительства с мужем, на том основании, что он ей муж и что она еще надеется на его исправление.
– Еще мало! – произнес, опускаясь на стул, Розанов, и действительно этого было еще мало, даже на сегодня этого было мало.
У дверей Розанова послышался лошадиный топот.
Это вваливали Арапов, Бычков и Персиянцев.
Впереди всех шел Арапов.
Огонь горел в его очах, И шерсть на нем щетиной зрилась.За ним с простодушно кровожадным рылом двигался вразвал Бычков в огромных ботиках и спущенной с плеч шинели, а за ними девственный Персиянцев.
Вошедшие не поклонились Розанову и не протянули ему рук, а остановились молча у стола, за которым его застали.
– Господин Розанов, вы уничтожили в самом начале общее дело, вы злоупотребляли нашим доверием.
– Да, я это сделал.
– Зачем же вы это сделали?
– Затем, чтобы всех вас не послали понапрасну в каторгу.
Арапов постоял молча и потом, обратясь к Бычкову и Персиянцеву, произнес:
– Разговаривать более нечего; господин Розанов враг наш и человек, достойный всякого презрения. Господин Розанов! – добавил он, обратясь к нему, – вы человек, с которым мы отныне не желаем иметь ничего общего.