— Алексей, я знаю, что в четыре надо быть в парке, — оправдывается Лянченко, — да я уже уходить хотел, но, понимаешь, тараканы заебали… решил их грохнуть и выходить.

— Ты чо, бля? Допился? Какие тараканы?

— Да обычные… — Лянченко встаёт, — щя сам увидишь, — смотрит на открытое окно, в котором показывают февраль, на улице где-то минус 20–25, холодновато, я бы сказал, затем закрывает окно и направляется мимо охуевшего меня к электрической плитке.

В основном на таких плитках готовят жратву… прямо в комнате, но в зимние месяцы это ещё и дополнительный обогреватель комнатухи. Сейчас эта плитка стоит почему-то на полу, а не на тумбочке с продуктами и остатками офицерского пайка. Лянченко берёт с этой тумбочки заранее приготовленный скотч, и, задумчиво разматывая широкую ленту, смотрит на здоровый постер Джей Ло, висящий аккурат над стоящей внизу плиткой.

Джэй Ло, маняще облизывающей губы и обещающей подарить незабываемое, если вдруг чудом шагнёшь к ней из забайкальской действительности в сказку, где есть пальмы и синее-пресинее небо, где живут такие красавицы, где нет тараканов и угольной команды, где нет ебанутого на службе старлея и конченого на этой же службе комбата.

Где живут, а не выживают.

Он смотрит секунду, потом начинает быстро приклеивать скотчем постер к стене по всем краям, отрывая, когда нужно, ленту зубами. Скорость приклеивания говорит о достаточной сноровке в этом деле. Отбросив ленту, он выключает плитку. Потом берёт баклажку из-под лимонада, наполненную водой, с плотно закрученной крышкой, стоящую рядом на той же тумбе, и начинает раскатывать ею приклеенную улыбку заграничной жопдивы, так, как мама на моих глазах раскатывала тесто, готовя пельмени.

Комнату наполняет мерзкий звук чего-то потрескивающелопающегося. Звук омерзителен до ломоты в зубах, настолько, что я невольно морщусь.

Раскатав приклеенный плакат, Лянченко констатирует:

— Пиздец.

— И что это было?

Лянченко смотрит на меня, потом ставит баклажку и берёт нож для бумаги. Ловко срезает по краям плакат, поясняя свои действия:

— Понимаешь, тараканов развелось… заебали… я комнату выстудил, заодно проветрил. Ну, а плитка воздух тёплый гонит под плакат… — Говоря это, он начинает аккуратно снимать плакат со стены, — ну, и тараканы все сюда съёбывают, как на юг, — сняв плакат, он демонстрирует мне его обратную сторону…

Я не настолько брезглив, чтобы блевануть от увиденного. Но зрелище не для слабонервных, это точно. Столько тараканов, превращённых в общую лепёшку, я не видел никогда. Надеюсь, что и не увижу. Лянченко бесстрастно подытоживает:

— Н-дааа… Мадонна собрала больше, — скатывает это безобразие в трубочку и суёт в здоровый мешок с мусором.

— Ну, всё вроде… Пошли?

Не доходя до КПП, встречаем Юру Золотых. Он у нас кадровик. На обед, видать, чешет. В руках пакет с какой-то снедью.

— Опа, Лёха!! Ну, на ловца и зверь… Помнишь наш разговор?

— Какой?

— Разнарядка пришла… «за речку«…нужен ротный и взводёныш, — Юра переводит взгляд на Лянченко, потом на меня. — Так что думай… Думайте, мужики. После обеда зайдёшь, окей? — Юра воевал в Афгане когда-то… немного. Идиомы впечатались в сознание навечно.

— Окей, бля.

Юра проходит мимо, я смотрю на его пакет и вижу в нём баклажку с кока-колой.

— Юр, тоже, что ли, тараканов давишь? — ляпаю ему в спину.

Он оборачивается с непонимающей улыбкой:

— А?

— Да это я так… проехали… к пяти зайду.

— Ага… давай.

Юра уходит, Лянченко смотрит на меня. Ну что? Вроде наша очередь. Отчего-то заломило зубы.

— Андрюх, ты как вчера погулял?

— Нормуль, а чо?

— Давай-ка вечерком я к тебе зайду… тараканов помянем…

— Чего? Ааа… конечно… тока это…

— Водяра моя, приедешь — закусь готовь… всё… пиздуй, мне ещё караул проверять.

Я смотрю ему в спину и впервые за месяцы не думаю о службе. Я думаю о том, что мы для государства просто тараканы. Которых сгоняют туда, куда хотят, уже готовя пресс. А может, и по-другому. Может, просто дошла очередь поучаствовать в давке паразитов и до меня? Кто-то же должен делать эту неприятную работу.

Весна.

Прилетели в Моздок. Ёбаный самолёт. Пить устал. Состояние такое, что не на войну, а в госпиталь надо сдаваться.

Аэродром, около которого палаточный городок и небольшой посёлок. Здания двух-трёх этажные. Первое, что увидел, как в хуёвом голливудском боевике, погрузку «двухсотых» в транспортник. Цинки. Пилот сплёвывает и отворачивается. Дурной знак?? Я — «свежее мясо», это нормально. У Родины завидный аппетит на свежие продукты, однако. Хотя я тут по своей воле. Всё по плану.