Шрифт:
— Зачем это, сэр? — опять возмутился Нил, едва избавившись от распорки. — Для чего?
Надзиратель даже не поднял головы от журнала, в который заносил результаты осмотра, но лекарь шепнул что-то насчет особых примет и следов заразных болезней. Однако Нил не желал мириться с тем, что его игнорируют:
— Прошу объяснить, сэр, почему вы не ответили на мой вопрос.
Не глядя на раджу, надзиратель снова приказал на хиндустани:
— Капра утаро. Разденьте его.
Конвоиры весьма понаторели в раздевают заключенных, многие из которых предпочли бы умереть, нежели выставлять напоказ срам, а потому жалкое сопротивление Нила не помешало им сорвать с него остатки одежды, связать ему руки и представить его наготу изучающему взгляду начальника. Почувствовав прикосновение к своим ступням, Нил опустил взгляд и увидел лекаря, который их погладил, словно извиняясь за то, что собирается сделать. Это внезапное проявление человечности было весьма недолгим, ибо лекарские пальцы тотчас зашарили в его паху.
— Гниды? Мандавошки?
— Нет, саиб.
— Родимые пятна? Увечья?
— Никак нет.
Нил не ведал, что прикосновение одного человека к другому может быть таким безучастным: никакой злости, нежности или похоти — его равнодушно ощупывали, словно покупку или трофей. Казалось, тело его перешло к другому владельцу, и тот, словно хозяин недавно купленного дома, проводит инвентаризацию, прикидывая, что подремонтировать и где поставить мебель.
— Сифилис? Гонорея?
Впервые за все время надзиратель заговорил по-английски, но во взгляде его не было даже намека на улыбку, одна только издевка; Нил, растопырившийся перед лекарем, который выискивал родинки и другие особые приметы, тотчас ее уловил.
— Почему вы не удостаиваете меня ответом, сэр? — спросил он. — Не уверены в своем английском?
Глаза тюремщика полыхнули бешенством от вопиющей наглости заключенного-индуса, посмевшего осквернить его родной язык. Вот тогда-то Нил понял, что даже раздетый донага и лишенный защиты от шарящих по его телу рук, он может противостоять тому, чья власть над ним безраздельна. Головокружительное открытие наполнило его ликованием: отныне он будет говорить по-английски, когда и где только возможно. Но от жгучего желания испытать свою новую силу все слова забылись, в голове мелькали только обрывки заученных текстов:
— …Вот так всегда. Как это глупо! Когда мы сами портим и коверкаем себе жизнь, обожравшись благополучием, мы приписываем наши несчастья солнцу, луне и звездам… [52]
— Ганд декхо! Очко проверьте! — зло скомандовал надзиратель.
Нила согнули пополам, но он продолжил, высунув голову меж раздвинутых ног:
— …гордый человек, что облечен минутным, кратковременным величьем… не помнит, что хрупок, как стекло, — он перед небом кривляется, как злая обезьяна… [53]
52
Текст Эдмонда из второй сцены первого акта «Короля Лира» У. Шекспира (перевод Б. Пастернака).
53
Текст Изабеллы из второй сцены второго акта «Меры за меру» У. Шекспира (перевод Т. Щепкиной-Куперник).
Эхо его голоса билось о каменные стены. Нил выпрямился, и надзиратель наотмашь ударил по лицу.
— Заткнись, дерьма кусок!
В былые времена прилилось бы мыться и сменить одежду, краем сознания отметил Нил. Сейчас это уже не имело значения, главное — тюремщик заговорил по-английски.
— Счастливо оставаться, сэр, [54] — поклонившись, пробормотал раджа.
— Уберите с глаз моих этого засранца!
В соседней комнате Нил получил связанную в узелок одежду. Охранник перечислил выданные предметы:
54
В оригинале английское присловье «Good day to you, sir». Существует легенда: некий Роджер Телленфилд шел с приятелем, который сказал: «Сегодня у меня замечательный день». День Роджера прошел скверно; он достал пистолет и со словами «Счастливо оставаться, сэр» застрелился. С тех пор фраза стала расхожим прощанием.
— Верхняя рубаха, две нижних, пара дхоти, одно одеяло. Береги, все это на полгода.
Нестираная одежда была из грубой ткани, похожей на мешковину. Дхоти оказались вдвое уже и короче тех полотнищ в шесть ярдов, к которым привык Нил, и явно предполагались как исподнее. Глядя на неумелые попытки раджи справиться с повязкой, охранник рявкнул:
— Чего рассусоливаешь? Прикрой срам-то!
Кровь бросилась Нилу в голову, он выставил естество и с развязностью сумасшедшего крикнул:
— А что? Ты уже насмотрелся?
Взгляд охранника смягчился:
— Совсем стыд потерял?
Нил кивнул, будто хотел сказать: верно, отныне он не ведает стыда и не отвечает за свое тело, перешедшее во владение тюрьмы.
— Пошевеливайся!
Терпение охранников лопнуло; один вырвал повязку из рук Нила и показал, как закрепить ее на пояснице, пропустив между ног. Затем конвоиры вытолкали раджу в сумрачный коридор и, подгоняя тычками пик, привели в яркую от свечей и масляных плошек каморку, где на испятнанной тушью циновке восседал седобородый человек. Его обнаженный торс испещряли замысловатые татуировки, а на разложенной тряпице поблескивали иглы. Сообразив, что перед ним татуировщик, Нил дернулся к выходу, но привычные охранники вмиг скрутили и повалили раджу на циновку, уложив его голову на колени старику.