— «Подозрительное!», — повторяет он.

Ему как раз и показалось, что инспектор придавал этому молодому человеку такое значение, от которого он сам далек был… и т. д. Валлас констатирует, как будто другого и не ожидал, что комиссар Лоран не ошибался, подозревая своего подчиненного в несвоевременном «рвении». Так, консьерж не говорил, что во время этих встреч они спорили, просто время от времени «повышали голос». Не говорил он и того, что студент частенько был пьян. Да, он видел, как тот показывал рукой на маленький особняк своему товарищу, когда они проходили мимо, но он не говорил, что этот жест был угрожающим; он просто говорил, что «жесты были заметными» — как это бывает со всеми молодыми людьми его возраста, азартными или нервными. Наконец консьерж добавляет, что в прошлом — хотя, по правде говоря, и редко — профессору уже случалось принимать студентов с факультета.

В зале кафе царит теплая и приветливая атмосфера, несмотря на некоторую спертость воздуха — табачный дым, человеческое дыхание, запах белого вина. Народу много — пять или шесть посетителей, которые смеются, громко говорят, все одновременно. Валлас вернулся сюда как в убежище; ему хотелось бы назначить здесь какую-нибудь встречу; он стал бы здесь ждать целыми часами, затерявшись в шуме пустых споров — попивая грог за этим немного уединенным столиком…

— Привет, — говорит пьяница.

— Здравствуйте.

— Ты заставил меня ждать, — говорит пьяница.

Валлас оборачивается. И здесь тоже нет уединенного столика, где можно было бы спокойно посидеть.

Ему не хочется подниматься в свою комнату, которая помнится ему унылой и где, должно быть, очень холодно. Он подходит к бару, где за стойкой сидят уже трое.

— Ну что, — кричит у него за спиной пьяница, — не присядешь, что ли?

Трое мужчин сразу поворачиваются к нему и без всякого стеснения его рассматривают. На одном из них грязный комбинезон механика, двое других одеты в толстые шерстяные матроски темно-синего цвета с большими отложными воротниками. Валлас думает, что его буржуазная одежда выдает в нем полицейского. Фабиус начал бы с того, что переоделся матросом.

…Входит Фабиус. Он в синей матроске и идет вразвалочку — якобы отголоски качки.

— Что за улов сегодня, — бросает он всей честной компании. — Можно подумать, что всех селедок уже рассовали по банкам…

Все трое смотрят на него с удивлением и подозрением. Двое других посетителей, которые стояли возле печки, прерывают свой разговор, — хотя тот и жарок, — чтобы тоже на него посмотреть. Патрон проводит тряпкой по стойке.

— Ну что, идешь? — повторяет в наступившей тишине пьяница. — Я тебе загадку загадаю.

Два моряка, механик и те двое возле печки снова погружаются в течение своего времени.

— Сделайте, пожалуйста, для меня грог, — говорит Валлас патрону.

И идет за первый столик, так чтобы ему не было видно пьяницы.

— Все такой же вежливый, — констатирует последний.

— Я вполне могу, — говорит кто-то, — идти по отношению к каналу по косой и все равно двигаться по прямой. Вот так!

Патрон снова наливает трем сидящим у стойки мужчинам. Двое других опять ушли в свой спор; их разделяет значение слова косая.Оба пытаются доказать свою правоту, крича что есть силы.

— Ты дашь мне сказать?

— Да только и говоришь!

— Ты не понимаешь, говорю тебе: я могу идти прямо, двигаясь при этом по косой линии — по косой в отношении канала.

Другой задумывается и невозмутимо замечает:

— Ты свалишься в канал.

— Так ты отказываешься отвечать?

— Послушай, Антуан, ты можешь говорить все что угодно, но я никак не могу взять в толк: если ты идешь по косой, ты не можешь идти прямо! Пусть даже по отношению к каналу или к чему угодно.

Малый в серой куртке и шапочке фармацевта считает, что приведенный им аргумент не может вызвать никаких возражений. Его противник презрительно пожимает плечами.

— Большего дурака я в жизни не встречал.

Он поворачивается к морякам; но те говорят между собой, восклицая на местном наречии и громко смеясь. Антуан подходит к столу, за которым Валлас пьет свой грог; он призывает его в свидетели:

— Вы слышали, мсье? Вот человек, который считается образованным и который не допускает, что одна линия может быть одновременно и косой, и прямой.

— А-а.

— Вы это допускаете, мсье?

— Нет, нет, — поспешно отвечает Валлас.

— Как так нет? Косая линия — это линия…

— Да, да, конечно. Я сказал: я не допускаю, что этого не допускают.

— Ах вот что… хорошо.

Кажется, что Антуан не совсем удовлетворен такой позицией, которую считает слишком замысловатой. Тем не менее он бросает своему товарищу:

— Вот видишь, гербарист!

— Ничего я не вижу, — спокойно отвечает гербарист.