Он шагнул вперед:

— Лучше расскажите, что вы-тотам делали, зачем наведывались к ней домой?

Он был прав. Я объяснил ему. Сказал, что мы со Святошей ходили побеседовать с матерью Андре. Сообщить ей правду о ее дочери, чтобы та что-нибудь предприняла: ведь Андре губит себя и своих подруг.

— Вы ходили к матери Андре, чтобы поговорить с ней об этом?

Я добавил, что Святоша рассказал ей о нас, о Церкви и о том, что мы обо всем этом думаем. Он посоветовал ей отправить Андре на исповедь, поговорить со священником.

— Андре? На исповедь?

— Да.

— Да вы с ума сошли, у вас с головой не в порядке.

— Мы правильно поступили, — возразил я.

— Правильно? Да разве ты можешь понять Андре? А эта женщина — мать Андре, она лучше знает, что ей делать.

— Не факт.

— Она взрослая, а ты — всего лишь мальчишка.

— Ну и что?

— Мальчишка. Кем ты себя возомнил, чтобы поучать ее?

— Господь говорит нашими устами, — промолвил Святоша.

Бобби обернулся и посмотрел на него. Но не заметил его особенного, «слепого», взгляда. Он слишком разозлился.

— Ты пока еще не священник, Святоша, ты — просто мальчишка; вот когда станешь священником, тогда приходи и, так и быть, читай нам проповеди.

Тут Святоша с дьявольским проворством набросился на него. Они покатились по земле, осыпая друг друга тумаками. Все случилось так быстро, что мне оставалось лишь стоять и смотреть. Они почему-то дрались молча, сосредоточенно, били друг друга по лицу. Душили. Потом Святоша сильно ударился головой о землю и обмяк на руках у Бобби. У обоих текла кровь.

Пришлось нам отправиться в больницу скорой помощи. Медики спросили нас, что произошло.

— Подрались, — ответил Бобби. — Из-за девчонок.

Врач кивнул, ему было все равно. Их обоих отправили за стеклянную дверь: Святошу отнесли на носилках, Бобби сам дошел.

Я сидел в коридоре один и ждал, под рекламным плакатом «Ависа» — автобуса, в котором сдают кровь. Я ходил туда, когда был маленьким, — вместе с отцом. Автобусы эти стояли на площади. Мой отец снял пиджак и закатал рукав рубашки. Он, конечно, выглядел в моих глазах героем. По окончании процедуры ему дали стакан вина, он и мне позволил пригубить. Мне всего восемнадцать, а счастье уже имеет вкус воспоминаний.

В коридор вышел Бобби с двумя пластырями на лице и подвязанной рукой — ничего серьезного. Сел рядом. Вечерело. Не было необходимости выражать дружеские чувства, но я все-таки похлопал его по плечу, чтоб он знал наверняка. Он улыбнулся.

— Что ты играешь с Андре? — спросил я.

— Она танцует, я играю. Она сама меня попросила. Это для спектакля. Она хочет сделать спектакль из этой музыки.

— Что это за музыка?

— Я не знаю. Она нисколько не похожа на то, что мы играем в церкви. В ней нет никакого содержания.

— То есть?

— То есть нет содержания, она ничего не значит: там нет сюжета, нет идеи — ничего. Просто Андре танцует, а я играю — и все.

Он задумался. Я старался все это себе представить.

— Поэтому нельзя сказать, что то, что мы делаем, — хорошо. Мы просто делаем — и все. «Хорошо» тут ни при чем.

Зато, по его словам, у них получалось красиво.

Объясняя, он с трудом подбирал слова, а я с трудом понимал его: ведь мы католики, мы не привыкли делать разницы между эстетической ценностью и нравственной. Это как с сексом. Нас учили, что люди занимаются любовью для общения и чтобы делить друг с другом радость. И музыка существует для того же. Не ради наслаждения, ведь оно — всего лишь отзвук, отблеск. Красота — всего лишь случайность, необходимая разве что в минимальных дозах.

Бобби сказал, что ему стыдноиграть дома у Андре; когда он там, у него возникает ощущение, будто он голый. И это заставляет его задуматься.

— Помнишь, мы говорили о том, что существует нашамузыка?

— Да.

— Что мы должны играть нашумузыку?

— Да.

— Так вот, у нас с ней нет никакой цели: я просто играю, Андре просто танцует, у нас нет никакой веской причины это делать, кроме собственного желания, нам просто нравится этим заниматься. Мы и есть причина. И в результате мир не становится лучше, мы никого ни в чем не убеждаем, ничего никому не объясняем; в результате — мы те же, что и в начале, только настоящие. А в конце, словно след, остается что-то настоящее.

Настоящее — вот что важно во всей этой истории.

— Может быть, это и значит — играть своюмузыку, — сказал он.

Я перестал следить за ходом его рассуждений.

— Все то, что ты тут рассказываешь, по-моему, сплошное занудство, — заметил я.

— Так и есть, — согласился он. — Но для Андре это не имеет значения; более того, ей как будто не по душе сильные чувства. Она сама выбрала бас-гитару — именно потому, что в ней — минимум жизни. И танец ее такой же. Всякий раз, как доходит до эмоций, она останавливается. Всегда останавливается на шаг раньше.