— У меня, — с гордостью ответил приятель, — есть все!

Первый раз в жизни героин я попробовал дома у нашего вокалиста Вадика Покровского. Накануне знакомые привезли мне в подарок из Казахстана здоровенный шар гашиша. Я позвонил Вадику и спросил, можно ли зайти в гости?

Дедушка Вадика был главным инженером Адмиралтейского завода, а папа — крупным проектировщиком. Они жили на Московском проспекте, в доме сталинской постройки. Квартира у них была просто необъятная. В ней существовала даже комната для прислуги. Мы проводили в этой квартире очень много времени.

Я приехал, поздоровался, прошел в большую комнату, сел в кресло и стал забивать папиросу. Я думал, у Вадика никого нет, но через некоторое время из недр его огромной квартиры выплыл чувак со стеклянным шприцом в руках. Он выпустил фонтанчик, посмотрел на меня и спросил у Вадика:

— Твой друг тоже будет вмазываться героином?

— Будет, будет! — закивал тот.

До гашиша в тот день руки так и не дошли. Мы еще долго сидели у Вадика дома. У него была действительно огромная квартира. Собираться там было очень удобно. Родители любили Вадика самозабвенно. Им очень нравилось, если к сыну заходят друзья.

Мы все были любимыми детьми хороших родителей. Детство я провел в секциях и кружках — фехтование, регби, шахматы, плавание… Все что угодно, кроме музыки. Отец категорически не хотел, чтобы я стал музыкантом. Он говорил, что музыканты — либо алкоголики, либо педерасты. Только позже я понял, насколько он был прав.

Если бы СССР не развалился, думаю, я закончил бы институт, стал инженером и, как родители, всю жизнь отторчал бы в небольшом тресте. Никакой группы в моей жизни не появилось бы — да и ничего страшного. Жить так, как жили мои родители, — вовсе не плохо. О карьере рок-героя можно мечтать в тринадцать лет. Но когда ты взрослеешь, то первое, что понимаешь: в жизни есть много и других удовольствий.

Моя мама проработала бухгалтером почти тридцать лет. По национальности она еврейка, а папа был упертым русским националистом.

Иногда я дразнил его:

— Как ты можешь так говорить? Я же еврей!

— Ты мой сын, — совершенно серьезно отвечал он. — Ты просто не можешь быть евреем.

Мама боялась, что из-за национальности у меня рано или поздно возникнут проблемы. Ее любимой поговоркой было: кто не семит, тот антисемит. Выйдя на пенсию, она поняла, что в этой стране ловить больше нечего, и по еврейским каналам эмигрировала в Германию. А я остался.

Я учился в школе № 362. Все называли ее «Бутылка», потому что в советские времена водка стоила 3 рубля 62 копейки. Нравы в школе были жесткие. Как-то на дискотеке директор школы сделал компании местных гопников замечание, чтобы те не курили прямо в зале. В ответ парни повалили директора на землю и несколько раз ударили ногой по зубам.

Основным развлечением в районе была «игра в отнималки». Когда школьникам хотелось выпить, а денег не было, они садились возле винно-водочного магазина и ждали: не выйдет ли оттуда мужичок похлипче с целой сумкой портвейна. Мужичонке совали в дыню, портвейн забирали себе — вот и отнималки!

К седьмому классу мне стал очень нравиться Фрэнк Заппа. Из его песен я узнал, что если ты хочешь понять все на свете, то должен курить марихуану. И я нашел себе дилера. В течение полугода я ездил к нему, покупал на выпрошенные у мамы деньги траву — а потом приятели как-то угостили меня реальной анашой. И только тут выяснилось, что пушер продавал мне сушеную петрушку из аптеки.

Район, в котором я жил, располагался на южной окраине Петербурга, ровно между Купчино и Московским проспектом. Лет двести назад здесь располагались охотничьи угодья императрицы Екатерины. А теперь через квартал от меня жил Андрей Панов — самый первый русский панк. Андрея все знали под кличкой Свинья, я носил кличку Сундук, а остальных членов нашей компании звали Панама, Слон, Сапог, Верблюд, Одинокий и Рикошет. Все вместе мы были знаменитой бандой ужасных купчинских панков.

Мы первыми начали носить серьги и прически-«ирокез». В самом начале улицы Типанова стоял так называемый «тысячеквартирный дом». Это было огромное серое здание. На первом этаже там располагалась похоронная контора, пара магазинчиков и небольшое кафе. В этом кафе мы и стали собираться.

По городу о Свинье и обо всей нашей компании ползли легенды. Как-то в сквоте НЧ/ВЧ мы решили отметить седьмое ноября — день Октябрьской революции. Расположен сквот был ровно напротив офиса ленинградского КГБ. Алкоголя в тот вечер было много, а еды не оказалось вообще. Тогда двое панков поймали на лестнице кота, отрубили ему голову, освежевали и сварили из животного суп.

Я закончил школу, вяло пробовал учиться дальше и усиленно косил армию. Проще всего было лечь в психиатрическую лечебницу с суицидальной попыткой. Я внимательно рассмотрел запястья и в тех местах, где не было выступающих вен, наотмашь нанес себе несколько глубоких порезов бритвой. Все прошло отлично: в сумасшедшем доме я оказался в тот же день.

Это был очень полезный опыт. В психушке я завел множество интересных знакомств. Уже после выписки один больничный приятель свел меня с Вадиком Покровским. На тот момент Вадик учился в очень приличном месте и собирался стать специалистом по технологии холодной обработки металла.