Разум людей, не привычных к подобным песням, стимулировал воображение до крайней степени, если таковая существует. Люди видели перед собой волшебных скакунов, кровь и сталь. Они видели дорогу, с которой не сойти, видели богов — вечных и одиноких. И сами принимали участие в решении стоящей перед ними дилеммы: продолжить скакать или лишиться божественности и сойти с небес в поисках спутника жизни?

Впрочем, все это мои домыслы. Я видел лишь то, что они замерли вокруг меня и, не дыша, с затуманенными глазами вслушиваются в песню. Что творилось в их черепных коробках, я не знал.

Я закончил. Но не услышал аплодисментов и чего бы то ни было. Все молчали, лишь смотрели на меня дикими глазами, в которых плескался океан чувств.

Менестрель пришел в себя первым.

— Это… божественно! — сказал он, ничего перед собой не видя и качая головой. — Никогда я не слышал ничего более… великого! Но где ты научился так играть? Откуда ты знаешь эту песню?

Я размазал рукавом не успевшую подсохнуть грязь на лице и отчетливо шмыгнул:

— У нас… в деревне поселилась тетенька. Она научила играть меня эту песню.

— Кто же она такая? — подозрительно спросил лорд. — Как ее имя?

Я пожал плечами.

— Я звал ее тетенькой.

— Послушай, — ласково заговорил менестрель, — ты вон какой здоровый парень. Почему ты всех называешь «тетенька» и «дяденька»?

Я вновь пожал плечами:

— Не знаю, дяденька.

Он скривился, но спросил:

— А ты еще знаешь песни? — Увидев, что я мотнул головой, продолжил мысль: — Пойдешь ко мне в ученики?

Вот хитрый пройдоха! Хочет научиться играть песню как я.

— Нет, дяденька, я домой хочу…

— Эх… ладно, до Фаронга время подумать у тебя есть. Дождь кончился — давайте спать.

Все согласно кивнули и стали разворачивать спальные мешки. Обе девушки старательно копошились в стороне от всех, но каким-то чудом я заметил, что у обеих блестят глаза, а по щекам Лейи бегут хрустальные бусинки, скапливающиеся на подбородке.

М-да. Песня о нелегкой судьбе богов-чародеев смогла растопить ледяное сердце и очистить его от грязи. Правда, на время. На небольшой, короткий отрезок времени. Чертова женщина уже через полчаса не вспомнит ни о чем таком, и интуиция шепчет, что она еще попортит мне кровь.

Но это будет потом. А сейчас предстоит провести ночь на холодной и мокрой земле. Интересно, смогу ли я уснуть?

«Скаут, — произнес я, мысленно обращаясь к пауку, — продолжай скрываться, охраняй и буди, если что».

Я вскочил. Мгновенно оценил обстановку: утро, тишина, вчерашние знакомые собрались вокруг чего-то, приковавшего их внимание. Лишь одна леди держалась чуть в стороне и со страдальческим выражением на лице гладила лежащего у ее ног огромного черного зверя. Нечто похожее на мастиффа, но более крупное и злобное высунуло язык и дышало как испорченный компрессор.

Когда я перехватил взгляд чудовища, то понял сразу три вещи: первое, этот зверь, мягко выражаясь, далеко не собака; второе, он обладает разумом, лишь немного уступающим человеческому, и третье, он боится. Боится меня! Боится до помутнения сознания. Сбежал бы, если бы не клятва…

— Но что же это такое?! — наконец раздался голос Альфонсия.

Опасаясь и в то же время не веря, что моя догадка верна, я протиснулся в круг и увидел жалкое зрелище. Мне и вправду стало жалко!

Перед нами лежал раздавленный, изуродованный, но все еще узнаваемый металлический паук. МОЙ СКАУТ!

— Что тут произошло?! — вырвалось у меня.

— Демон Лейи ночью схватился с этим, — снизошел до ответа Альфонсий. — Госпожа, как здоровье вашего демона?

Рыжая повернулась к нам, страдальческое выражение на ее лице никуда не исчезло.

— Сломаны два ребра, и еще он чего-то очень боится… Чего ты боишься, милый? — спросила она, обращаясь уже к зверю… то есть к демону.

— Демоны славятся скоростью исцеления собственных ран, — проговорил Альфонсий. — Скоро он придет в норму, а нам лучше вернуться.

Все кроме, Лейи, окинувшей Альфонсия ненавидящим взглядом, кивнули и принялись собирать пожитки. А я смотрел на своего мертвого слугу и не знал, что делать. Столько сил и стараний пошли прахом! Это просто нечестно!

Фактически робот превратился в раздавленную и скомканную жестяную банку, но, конечно, в нем еще теплилась вдохнутая мною жизнь, и он при желании мог шевелиться. Но процессор, а главное, глаз, позволяющий ориентироваться в пространстве, были перемолоты зубами проклятого слуги рыжей стервы. В восстановлении робота просто не было никакого смысла.