С Площади запустили вторую ракету, за нею еще одну и еще, без пауз, без прицела, наугад. Как будто охотник стрелял по стаду слонов камушками из рогатки. Вот еще одна молния залила долину бледным светом, и за раскатом грома раздался вой ураганного ветра, несшегося по холмам и полям, подымая густые столбы пыли, которые тянулись к небу и вращались по спирали с немыслимой быстротой. Когда ветер стих, застучали первые капли — тяжелые, крупные, как виноградины, они разбивались на пересохшей земле и, дробясь на мельчайшие частицы, тотчас испарялись бесследно. За спиной Нини Крысолов сказал:

— Лучше уж так.

— Что лучше?

— Дождь.

— Дождь?

— На сухую было бы хуже.

Мальчик отрицательно покачал головой, упорно глядя вниз, на дома деревни.

— Все равно, — серьезно сказал он. — Пшеница уже так поспела, что это все равно.

Со всех сторон небо прорезали молнии, скрещиваясь в каком-то фантастическом поединке. Оглушительным раскатам грома на северо-востоке и огненным зигзагам молний на юго-востоке вторил дробный перестук града, который отскакивал от упругой почвы холма, как палочки от барабанной шкуры. Градины были с голубиное яйцо, но ветер легко гнал их по земле, и они собирались в кучки там, где их задерживали какой-нибудь кустик или расщелина.

— Две тучи сошлись, — сказал мальчик.

— Две, — повторил Крысолов.

— Как в пятьдесят третьем на святого Зенона, помните?

— Точно.

Мало-помалу жара спадала, и с исхлестанных полей подымался бодрящий запах влажной земли. Временами град переставал, и тогда, при вспышках молний, Нини видел на Площади темные фигурки людей, которые суетились тревожно и безмолвно, как марионетки. Там был уже не один Фрутос, но также Хустито, и Хосе Луис, и Вирхилио, и Антолиано, и Матиас, и Большой Раввин, и все мужчины деревни, они наперебой запускали в воздух ракеты в отчаянной попытке отвратить бедствие. Но ракеты, взлетев, вспыхивали жалкими искорками, неяркими и бессильными, глухо лопаясь под нависшим, гнетущим небом. В жутком сверкании молний вся долина приобрела фантастический облик — церковная колокольня, скирд, Приют Дональсио, Сиська Торресильориго, тополи на берегу казались в этом странном освещении призрачными образами бессвязного кошмара. Временами град сыпался сплошной белой стеной. Нини говорил:

— Это еще хуже, чем в пятьдесят третьем.

Крысолов, во мраке стоя неподвижно за его спиной, подтверждал:

— Хуже.

Небеса обрушили на долину всю свою ярость — в течение пяти часов продолжались слепящие вспышки молний, глухие раскаты грома, упорный стук града по земле. В четыре утра все внезапно прекратилось, тучи собрались на севере, над Сиськой Торресильориго, и свет высокой влажной луны вдруг посеребрил их растрепанные края. Насколько хватал глаз, вся земля была покрыта снегом и градом; быстро таявшие градины шелестели, как раки в корзине. За Сиськой Торресильориго небо еще прорезали огненные змеи, но раскаты грома доходили уже не скоро и звучали плавно, округло, без резких ударов.

Как только рассвело, Нини спустился в деревню. Тропинка была мокрая, скользкая, и мальчик пошел в обход — идти по тимьяну было удобней. Поля внизу казались мертвыми. Огороды и три прибрежных тополя смиренно открывали жалкую свою наготу, и от крика галок на колокольне глубокая тишина становилась еще ощутимей. Колосья на полях, сбитые яростными порывами урагана в беспорядочные пучки, покорно лежали в грязи. Местами среди обезглавленных стеблей поблескивали лужи. На тропинках и вдоль межей валялись трупики перепелов и ласточек, недвижные, окоченевшие на рассыпанных зернах пшеницы и ячменя. От лежащей под паром земли Богача подымались мглистые струйки, как бывает на полях в солнечные зимние дни после морозной ночи. Тяжкий болотный дух, смешанный с запахом мокрой соломы, окутывал окрестность. Две сороки, которым всеобщее бедствие придало храбрости, резвились на старом станке для ковки лошадей, сушились на солнышке.

Войдя в деревню, Нини услыхал за дверями домов плач женщин. У черного хода Пруденова дома, полузатопленного грязью, лежала ласточка. Под карнизом, высовывая из гнезда черно-белые головки, неумолчно пищали птенцы. Улицы были пустынны, а в канавах было больше грязи, чем в разгар зимы. На Площади сеньора Кло энергично подметала две ступени, ведущие к пруду. На ограде ее двора, крытой колючими прутьями, плакат с неровно выписанными буквами гласил: «Да здравствуют призывники 56 года!» Возле дверей Хосе Луиса Лой остановился, стал принюхиваться, и Нини тихонько ему свистнул. Тогда сеньора Кло заметила мальчика, оперлась на древко метлы и, качая головой и покусывая нижнюю губу, сказала:

— Нини, сынок, что ты скажешь на эту кару божью?

— Сами видите.

— Неужто мы такие дурные люди, Нини, что заслужили такую кару?

— Наверно, так, сеньора Кло.

Возле хлевов стояла забрызганная грязью машина Богача, и тут же, на углу, дон Антеро и несколько незнакомых мужчин громко беседовали с деревенскими. Хустито, и Хосе Луис, и Матиас Селемин, и Малый Раввин, и Антолиано, и Агапито, и Росалино, и Вирхилио — все были здесь, у всех горестно глядят широко раскрытые глаза, плечи опущены, как под тяжестью непосильной ноши. Дон Антеро, Богач, говорил:

— Страховка будет выплачена. Но нельзя сидеть сложа руки, Хусто. Сегодня же надо обратиться с просьбой о предоставлении кредитов и отсрочки. Иначе грозит разорение, слышишь?

Хустито неуверенно согласился.

— За мной остановки не будет, дон Антеро, вы же знаете.

Нини прошел мимо, собаки жались к его ногам, но, еще не дойдя до виноградника, он услыхал запинающийся голос Антолиано:

— У меня… не застраховано, дон Антеро.

И неожиданно мрачный голос Матиаса Селемина, Браконьера: