Обнимая Келли, Сандра чувствовала, как наполняется душа свежим потоком и вместе с этим потоком входит новая любовь, ничуть не похожая на уже известные ей варианты любви. До сих пор она любила только себя и иногда — мужчин.

— Келли, — прощаясь, сказала Сандра, — я хочу подарить тебе свой голос. — Она протянула девочке диктофон и кассеты. — Здесь мои вечерние беседы с тобой.

— А про что?

— Я уеду, а ты послушаешь. Но только перед сном. Чтобы лучше спалось и чтобы ты видела приятные сны. А вот по нему, — Сандра вложила ей в руку мобильный телефон, — я услышу твой голос. Я тебе буду звонить, мы будем с тобой говорить по утрам, и ты мне можешь звонить, когда я буду тебе очень нужна. Ты нажмешь вот здесь, здесь и здесь.

— Здорово! Как здорово, Сандра!

— Только знаешь что… — Сандра свела темные брови под густой челкой и пристально посмотрела девочке в глаза. — Пусть это будет наш с тобой секрет.

— Секрет? От всех, да? И от папы?

— Ну если секрет, то, конечно, от всех. Секрета на троих не бывает.

Глаза Келли возбужденно заблестели. Потом она наклонилась к Сандре и в самое ухо прошептала:

— Я люблю тебя, Сандра.

Сердце Сандры сжалось, такого признания в любви ей еще никто не делал. Такого чистого, искреннего и бескорыстного.

— Я тоже тебя люблю, моя милая Келли. Сандра ехала в Прагу, испытывая невероятное облегчение. Все будет так, как она задумала. Раньше или позже.

Да, да, да. Сейчас я остановлюсь и достану инструмент. Я сыграю то, что рвется из души, из самого сердца, стоит мне подумать о ней. Какая она невероятно сексапильная в своем черном маленьком платьице, когда садится на стул и раздвигает ноги в черных колготках и в черных туфлях на высоких тонких каблуках! Она строит из себя недотрогу, но я-то знаю, что она такое на самом деле!

Да, кивнул сам себе Говард, я знаю девушек вроде нее, я много их повидал, они были у меня до Пэт… Я любил Пэт, очень любил, но в последнее время мне недоставало в ней огня, а без огня я не мог сочинять, не мог играть импровизации так, как хотел. Мне нужен драйв, я не поклонник кул-джаза, прохладный джаз вообще не годится для моего инструмента. Саксофон замерзает от спокойствия и от холода духа самого музыканта. Я должен заводить всех, свинговать. А как же, заводя других, оставаться холодным самому? Нет, кул-джаз не по мне, неважно, что его играли великие Лестер Янг, или Джерри Маллиген, или Джон Льюис. Я горячий парень, хотя мои предки родом с севера Европы. Нистремы хорошо знали, что такое огонь женщины. Недаром в давние времена гостю даже предлагали взять женщину хозяина. На мол, погрейся.

Говард притормозил возле маленького ресторанчика, вынул инструмент, чувствуя, как начинает возбуждаться, а это всегда являлось предвестником новой удачной темы. Он ощущал, как по телу пробегает дрожь: начинается со спины, потом по позвоночнику бежит вниз, а когда возбуждение добирается до нижней части позвоночника, возникают приятные ощущения и его плоть дает о себе знать. Обильным потоком кровь устремляется к ней и до отказа вздувает только что бывшие пустыми вены. А когда Говард поднесет к губам саксофон, по телу разольется такое наслаждение, которое мечтает испытать каждый мужчина.

Мне нужен, мне просто необходим выброс сексуальной энергии, и я это получу. Сейчас, вот уже сейчас…

Говард поерзал на сиденье. Нет, в таком состоянии он не может выйти из машины. Он откинулся на мягкую спинку и стал думать о ней.

Ну зачем она капризничает? Зачем мотает мне нервы? Все равно я ее получу. В один прекрасный день — именно день, а не ночь, мне нравится заниматься сексом днем гораздо больше, чем ночью, — я займу место виолончели между ее ног… Мы устроим репетицию перед вечерним концертом. И Говард рассмеялся своей шутке. Надо будет предложить ей: не хочешь ли порепетировать? А инструмент спрятать.

Он смеялся хрипло, нервно, потом саксофон сам собой оказался возле его рта, и Говард надул щеки. Нежный томный звук выполз из позолоченного горла, словно Говард хотел выманить змею. Звук приобретал ее очертания — маленькая головка в светлых локонах, длинная шея, узкие плечи, большая грудь, тонкая талия, длинные ноги… И ангельские глаза. Но ангела темного, порочного — они влекут, манят, тянут в кромешный ад. Говард это знает, чувствует. Но что он может с собой поделать?.. Стоит ей поднять смычок, как его плоть, словно подчиняясь этому движению тонкой руки, поднимается в ответ.

Говард закрыл глаза.

Сквозь мощный рев крови в ушах он услышал другой звук — тот шел откуда-то извне, сперва он даже не понял, что это. Потом догадался — ну конечно, это гул мотора. Говард приоткрыл глаза и увидел «форд», свеженький, блестящий, отливающий солнечной желтизной. Автомобиль припарковался рядом с его машиной, и из него выпорхнула стройная женщина. Говард пошире открыл глаза.

О Боже, да неужели?.. Нет, у меня явно что-то с головой. Только что я грезил о виолончелистке Марте, а теперь мне мерещится Сандра Мередит. Наверное, я совсем слетел с катушек…