Он положил перед собой компас, когда-то принадлежавший кому-то с «Риу-Бранку», приказал Малышке Кармен сидеть на носу, пока ей не захочется спать, и по мере того, как они удалялись, оборачивался и смотрел на уменьшающийся в размерах Худ, свое «королевство», единственное место на свете, где он чувствовал себя свободным и где прошли лучшие годы его жизни.

Он прекрасно понимал, что, как только он ступит на материк, если когда-либо сумеет это сделать, он вновь превратится в Игуану Оберлуса, страшилище, порожденное Адом, объект издевательств и всеобщего отвращения, которого к тому же очень скоро будут искать судебные органы всех стран.

Правда, теперь у него была куча денег, но он не представлял себе, чем ему может помочь богатство, лежавшее в кожаном мешке у него под ногами, если внешность его останется прежней и всегда его выдаст.

Он меченный, как ни крути, что бедный, что богатый, будь он мелкая сошка или большая шишка, даже если он прикроет лицо маской из золота и изумрудов — все равно ему не убежать от трагической судьбы, которую боги Олимпа уготовили ему за девять месяцев до рождения.

И вот, пожалуйста, он вновь пытается увернуться от своры, посматривая на компас, по которому определял, где восток, и не спуская глаз с гребцов, чтобы те ни на минуту не сбавляли своих усилий.

Через какое-то время он опустил в воду у себя за спиной двухметровый конец каната: если он будет тянуться за ними, это будет означать, что они преодолевают течение; если же исчезнет под кормой, к которой привязан, это послужит указанием на то, что течение пересиливает гребцов.

На восток, носом все время на восток, таща канат все время за собой, — такова была задача, и Оберлус был решительно настроен добиваться ее выполнения во что бы то ни стало, любой ценой.

Наступила ночь, Малышка Кармен перебралась к нему, чтобы лечь спать, и он без раздумий привязал ее к железным перекладинам кровати.

— Не хочу сюрпризов, — сказал он. — Я знаю, что рано или поздно усну, и не собираюсь предоставлять вам возможность покончить со мной сообща, чтобы вернуться на остров и ждать, когда за вами приплывут. Так будет спокойнее.

Она ничего не сказала, зная, что всякий протест окажется напрасным. Позволила себя привязать, закрыла глаза и попыталась заснуть и забыть о том, что она только что отправилась в ужасное путешествие, какое мог вообразить себе только Данте.

Оберлус же ограничился тем, что отыскал на небосводе звезду, которая должна была вести его в эту ночь. Большую часть жизни он провел именно так — под открытым небом на палубе корабля, и звезды все время были ему друзьями.

Он не боялся моря, ночи, длительных переходов. Он не боялся ничего, и в самой глубине души был счастлив, что снова находится в плавании, и гордился своей способностью противостоять миру и лишний раз посмеяться над своими преследователями.

Перед отплытием он уничтожил все видимые следы своего бегства и замаскировал тщательнее, чем обычно, на этот раз снаружи, проход в свое логово, так что собакам, или не собакам, понадобится несколько дней, а то и недель, чтобы убедиться в том, что на острове его нет и он вновь их провел.

К тому времени он окажется уже далеко, возможно на суше, и если достигнет берега Перу, то перейдет через Кордильеры и навсегда укроется в непроходимых джунглях бассейна Амазонки.

Научится жить там, так же как научился жить на голых скалах, потому что он, Оберлус, прежде всего прирожденный мастер по выживанию: зародыш, отказавшийся умереть, когда едва только дышал, — неукротимая сила природы, способная противостоять даже богам Олимпа.

К вечеру следующего дня остров Худ окончательно исчез вдали, и море, безбрежный океан в экваториальной полосе Великих Штилей, еще более спокойный, воды которого еще более неподвижны, чем самое неподвижное и спокойное из горных озер, превратился в единственного спутника пассажиров шлюпки.

Морские птицы, которые долгое время упражнялись в меткости, опорожняя кишечник у них над головами, прекратили летать вокруг, вернувшись на закате в гнезда, и на рассвете следующего дня люди в лодке наконец осознали свое ужасающее одиночество.

Ни шума ветра, ни крика птицы, ни даже журчания воды, скользящей под килем, не было слышно — тишину нарушали лишь размеренные всплески весел, словно пленники из человеческих существ превратились в механизмы, обреченные в неизменном ритме грести до скончания веков.

Воду Оберлус давал им по глотку, скудно кормил и строго контролировал их физические усилия, намереваясь сделать все, чтобы эти люди выжили, пусть даже вопреки их собственной воле. Придется грести дни, недели, а то и месяцы, время для него не имело значения. Единственное, чего он хотел, — это убеждаться в том, что распрямленный конец каната тянется за лодкой: это означало, что он, Оберлус, продолжает отвоевывать метр за метром у того расстояния, что отделяет его от цели.

— Мы никогда не доплывем, — сказала Малышка Кармен в знойный полдень, когда завершилась первая неделя их путешествия. — Каждую минуту мне кажется, что Худ вот-вот опять появится у тебя за спиной. Мы не двигаемся вперед.