Первые трое пожали Томану руку и больше не проявили к нему никакого интереса. Лишь услышав о резолюции пленных, направленной в Совет, молодой солдат и мужчина в косоворотке встали, чтобы через плечо Ширяева прочитать поданную Томаном бумагу.

— Кто это предложил? — резко спросил человек в косоворотке, а молодой солдат засмеялся.

— Милюковщина!

И оба сели на свои места, после чего мужчина в косоворотке смерил Томана взглядом:

— Вы офицер?

А молодой солдат небрежно бросил:

— Быть того не может, чтобы пленные хотели снова воевать.

— Обман! А как ловко закручено! Кто вас научил?

Ширяев припечатал откровенным смехом удивленную растерянность Томана:

— Милюков, правда? У него все точно так: и самоопределение, и мощь империалистической родины, и святость грабительских обязательств. Такое самоопределение, мой дорогой, вам и кайзер подпишет.

Куцевола вызывающе спросил:

— Хотел бы я знать, господа австрияки, что вы-то собираетесь делать для нашей революции?

Томан постепенно приходил в себя. Ему стало жарко. Он возмутился:

— Что? Мы хотим защищать революцию не только на словах, но и на деле. Просимся на фронт.

— Гм… Кто же просится? Кого вы туда посылаете?

— Никого, сами идем.

— Как?

— Добровольно.

Куцевола встал.

— На передовую?

— Да.

Молодой солдат, свернув цигарку, послюнил ее. А потом негромко спросил:

— И против кого же хотите воевать?

— Против немцев.

— Да нет… против нас! Корнилов [214] вон уже собирает…

Куцевола опять сел.

— Вы вот хотите на фронт… А мы оттуда бежим.

У Томана стянуло горло. Темнело; в избе, наполненной едким махорочным дымом, воцарилось молчание.

— Вы с фронта? — нарушил молчание Томан неверным, поникшим голосом.

— Да… — протянул Куцевола, вздохнув. — С фронта.

— Ранены?

Молодой солдат глубоко затянулся и не сразу проворчал:

— И ранены были.

Томан вдохнул тяжелый воздух.

— Чехи хотят вам помочь — прогнать немцев.

— Ни к чему. Пока ничего такого не требуется.

Томана облило холодом.

— Как это ни к чему? Надо защищать революцию!

В продымленном желтом луче света, как занавес, закрывавшем темную лавку за печью, появилось вдруг красное обветренное лицо, растрепанная борода и выгоревшая гимнастерка.

— А вот так! — воскликнул этот человек осипшим голосом. — У нас, видишь ли, революция. А тут, за спиной, ей угрожают… змеи, в том числе ваши!

— Сядь, отец, — спокойно сказал Ширяев, и растрепанная голова исчезла.

Снова потянулась смятая, нестойкая тишина. Потом Куцевола сказал:

— С чего же это вы, австрияки, желаете воевать за милюковский Царьград и за проливы?

Возмутившись вдруг, Томан взорвался:

— Некогда думать о Царьграде, неприятель у вас в стране, надо от него защищать революцию… И вовсе мы не австрияки! Вы провозгласили самоопределение наций… Революция не помышляет о завоеваниях… — Холодок вокруг Томана сгущался, но он его уже не замечал. — Немец проглотит все, в том числе и революцию!

— Не проглотит. Подавится.

— Сглотнет и не заметит.

— Людей и страну не съешь.

У Томана сразу заболело под сердцем, и голос его упал.

— Вы не знаете, что значит быть народом без свободы, без права распоряжаться своими делами…

Ширяев, который до сих пор молчал, откровенно засмеялся:

— Как это не знаем? Почему же мы тогда восстали? За что борется революция? — И закончил неуместный спор с гостем: — Ну, ладно, хватит. А резолюцию свою пошлите прямо в Совет. Господам в президиум. Может, и получите в ответ что-нибудь сладенькое.

Молчание прокуренной комнаты стало после этих слов еще холоднее и плотнее. Томан стоял, будто босой на острых камнях. Когда он уходил, все, правда, пожали ему руку, но с нескрываемым равнодушием.

Он вышел с чувством, будто в душе его все переворошили безжалостными руками.

Быть может, вы видели когда-нибудь реку перед водопадом, вздувшуюся от обильных дождей.

Вобрав в себя говорливые источники, она долго, долго, спокойно и лениво текла по бесконечным равнинам, задерживаясь в заводях и загнивая в прибрежных болотах.