Вырезки, приложенные к письму Томана, собирались читать после газет; Беранек, правда, видел их, но еще не читал. Поэтому, как и все, он слушал шелест бумаг и думал о только что прочтенном письме; Бауэр, вероятно, выскажется о нем, но под конец. Завадил и тот решился задать лишь короткий вопрос:

— От какого числа письмо?

Дата, названная Бауэром, почему-то всех успокоила.

— Пожалуй, и мы могли бы… написать! — воскликнул кто-то.

А Завадил добавил:

— И даже вот это самое: «До встречи в чехословацкой армии!» Вы только вспомните, друзья…

Беранек посмотрел на молчащего Бауэра — тот быстро пододвинул Завадилу газеты, — потом на Завадила и на всех остальных.

Один из обуховских пленных некстати пошутил:

— Стало быть, до встречи — хотя бы под виселицей…

Шутка, однако, прозвучала вовсе не так бесшабашно, как, видимо, рассчитывал шутник.

У Беранека даже мурашки пробежали по спине. Зато Гавел тут же нашелся:

— Дай бог! Только, чтоб на виселицах побольше болталось австрияков и предателей!

Завадил, присвоивший себе право читать вслух газеты, уже приготовил первую и только дожидался, когда Снопка разольет всем чай.

Потом он постучал, по своему обыкновению, снизу по столу и воскликнул:

— Итак, братья, прошу вниманья.

Во время чтения он часто делал неправильное ударение и невпопад патетически повышал голос, однако то, что было подчеркнуто Бауэром, он добросовестно выделял. И сейчас первую же фразу он произнес со всей многозначительностью:

— «Чешский учитель, чешский профессор не только всегда стремились привить нашей молодежи любовь, горячую любовь к народу и родине, но и учили всегда любить и почитать великую славянскую семью. Они воспитывали в нас высокое чувство славянской общности и гордости за то, что и мы славяне. Чешский интеллигент, студент, крестьянин и ремесленник уже неоднократно доказывали свою безграничную любовь к народу…»

— Рабочий тоже, — крикнул откуда-то из угла Гомолка.

Беранек робко и преданно посмотрел на Бауэра. Бауэр утомленно потер лоб.

— «…удивительное самоотвержение в области национального образования…»

Далее Завадил еще выше поднял голос, хотя слова и не были подчеркнуты:

— «…чешского рабочего…»

— А вот и рабочий! — торжествующе заметил Гавел.

— Тихо! — остановил их Бауэр.

Голос Завадила дрогнул от волнения, и в душе Беранека затрепетало от растроганности и все того же, не оставляющего его беспокойства.

— «Чешского рабочего… — повторил Завадил, — патриота и интернационалиста, германские прихвостни выбрасывали с работы, выгоняли из квартир жестокой зимой на улицу, кормили обещаниями, пугали, угрожали, он страдал от нищеты и голода, он видел, как от горя и голода льются слезы по бледным лицам жены и детей, — но он оставался чехом и детей своих воспитывал в национальном духе…»

Гомолка, не в силах сдержать волнения, спрыгнул на пол:

— Вот это верно!

— Тише!

— «И сейчас этот рабочий пойдет на губителей своей нации и жестоко отомстит им за слезы близких…»

Гавел воспользовался паузой, сделанной Завадилом, и запел:

— Не надо! — одернул его один из обуховцев, по имени Фейт, и с той же преданностью, как и Беранек, посмотрел на усталого Бауэра.

— «Чехи и словаки, которые не могут быть солдатами, отдадут ради святой цели все, что имеют, — разум, руки, имущество…»

— Правильно. Все могу отдать… и это самое имущество, которого у меня нет.

— Как и разума! — буркнул в тишине Гавел, и взрыв смеха, словно вспышка молнии, разрядил торжественность момента.

— Дальше! — нетерпеливо заметил Бауэр.

И Завадил, собравшийся было что-то сказать от себя, снова взял отложенный газетный лист и продолжал, стоя:

— «Объединимся против черно-желтого чудовища [188] и на Дунае, бесстрашно и мужественно объявим ему яростную истребительную войну, войну не на жизнь, а на смерть…»

Хотя читал Завадил, но пленные смотрели все же на Бауэра, и, когда Завадил сделал паузу, никто не захлопал, будто чего-то выжидая. Бауэр стоял, как учитель перед учениками, и вид у него был озабоченный. Беранек же во время паузы напряженно выпрямился и наморщил лоб от чрезмерного усердия, вызывая в себе чувство, близкое к благоговенью.

Под конец, когда все отчеркнутые газетные статьи и сообщения были прочитаны, Бауэр подал Завадилу присланные вырезки — сложенные им в определенном продуманном порядке.

Слова, произносимые теперь Завадилом, вздувались, как флаги на ветру, и звенели под напором ритма. Завадил вскоре и сам с наслаждением поддался этому потоку, поплыл по течению и, опьянившись ритмом, утратил смысл декламируемых фраз:

— «В морозные ночи, когда дым костров душил нас и щипал глаза, когда мы сушили сырые шинели и вонью и смрадом промокших сапог наполнялся воздух, мы говорили об этих задачах. И решением было: нам нужен судья, не знающий ни жалости, ни пощады… И нам известно почему!.. И много было таких ночей, и мы были мечтатели и будем мечтатели снова — но не ранее, чем смолкнет треск пулеметов. Пришло время действовать. Завтра будет поздно! Мечтать мы будем, когда завершим наше дело, мечтать у теплых чешских очагов, в нежных объятиях жен…»