Нет никакой нирваны. Никогда и не было. Нирвана — это то, что создает настоящий просветленный, сам, для себя, ломая все преграды, как вокруг, так и внутри своего собственного разума.

Каждая новая победа, каждый новый поглощенный мир доказывал это. Его, и только его вселенная сияла истинным светом. Только в ней было умиротворение, которое он искал; чистота, которой он следовал; и ясность, к которой стремился прийти.

Все оказалось просто, настолько просто, каким и должно быть откровение. Он — творец, бог, создатель, сущее всего существующего. Он — и есть нирвана.

Оставалось только в этом убедиться.

И позволить прийти в его нирвану всем, кто оступился в поисках. Ему было не жалко им помочь, тем более что эта помощь делала его сильнее. Укрепляла его убеждения, растила его веру, позволяла его нирване сиять все дальше, проникать в самые глубокие уголки чужих миров и его собственного сознания.

Он очищался с каждой победой.

Поэтому поглощение новых миров приносило сейчас ему истинное удовольствие, не замутненное ни единой ноткой сомнений.

Еще немного — он знал это, знал из разговоров тех, кого принял к себе, еще немного — и он сможет окончательно отделиться от своего тела. Стать независимым от праха, что оставил в пещере в горах, от того, что дальше произойдет в реальности, которая его породила.

Порой, в минуты сомнений и трудных боев, до него до сих пор доносились удары капель о камень. И это единственное, что могло сейчас вывести его из себя. Иногда он просто разрывал сиянием новую жертву на части, на мелкие кусочки только за то, что она посмела сопротивляться. Помешала плавному течению его сознания. Вернула к жизни стук этих капель.

И даже не жалел об этом впоследствии. Одно из достоинств достигшего нирваны в том, что он не знает сожалений.

Осталось совсем немного. Теперь он знал о тысячах заблудших душ вокруг него. Теперь он знал так много, что готов был затопить сиянием все, абсолютно все. Остаться единственным в созданном им идеальном свете. Ведь он был единственный, достойный остаться.

Лекс

Он рисовал иероглифы. На этот раз на тончайшей рисовой бумаге, что выдал ему мастер. Рисовал, потом отдавал Каллиграфу, который делал из них флажки-вымпелы. Каждому иероглифу они вместе находили место рядом с одной из ив, вешали вымпел на заранее приготовленный столбик и оставляли так, словно охранный амулет.

Таких спящих воинов, заклинаний силы и власти, всех фантастических животных, что позволяли создать иероглифы, набралось уже немало. Аллея ив тянулась, как и было обещано изначально, до самого горизонта, последние деревья просто терялись, росли так далеко, что даже воздух оказывался недостаточно прозрачен, чтобы их можно было увидеть от дома Каллиграфа.

Аллея из ив закрепляла реальность мира учителя, а скрытая под склоняющимися к песку ветвями армия дремала, обеспечивая дополнительную поддержку на случай следующего нападения.

Но Каллиграф отказался, перестал считать Лекса учеником. После победы над Душителем мальчик действительно даже обгонял по абсолютной силе мастера. Но не думал, что хотя бы приблизился к нему по умениям.

Каллиграф признал в нем равного, «выгнал» его из учеников. Хорошо хоть, не отказался показывать новые иероглифы.

— Ты первый, кого я знаю, кто сумел бы отделить от себя фамильяров, — неожиданно произнес Каллиграф.

Ход его мыслей никогда не был вполне ясен для Лекса. А сейчас мальчик вообще не понял, о чем, собственно, идет речь.

Каллиграф поднял кисть, с которой никогда не расставался, как хромой со своей тростью, и ткнул ею в щиплющего ветви ивы единорога. Рядом с ним, под деревом, сидели трое — Невозмутимые и Гунн. В последнее время Лекс брал их с собой даже в чужие миры, и обычно они вели себя подобающе.

Понятно, что пожирание чужих листьев к подобающему поведению отнести было сложно, но Каллиграф сейчас говорил явно не об этом.

— Надеюсь, листья отрастают быстро, — перекликаясь с мыслями Лекса, добавил мастер. — Иначе тебе придется исправлять все за твоим фамильяром.

— За моим фамильяром? — переспросил мальчик. — Почему вы решили, мастер, что это фамильяр? Разве они не навсегда врастают после проникновения?

— Навсегда, — кивнул Каллиграф. — И не могут быть оторваны от хозяина. Так повелось. Таковы правила. Но они и не оторвались от тебя. Все время рядом.

Лекс помотал головой, пытаясь понять, осознать услышанное.

Мастер воспринял это как недоверие и решил пояснить:

— Я тоже знаю правила. Но я вижу то, что вижу. Не могу сказать, кем эти люди были при жизни. Но я вижу их эмоции. И они — точно не созданы. Они пришли вместе с тобой. Создавая этих существ, рисуя на песке, ты не смог вложить в них собственную душу, хотя, похоже, пытался. Но ты вложил в них две эмоции, которые тебе были отданы душами других людей.