— Я ходил обедать. Здешние куриные шницели — совсем не то, чем нас кормили в «Мололобе». Потом я позвонил Жанетт Лау. Завтра она привезет сюда двоих телохранителей. Эмма, они присмотрят за тобой. До тех пор, пока я не покончу с делами.

Покончу. С чем покончу? Я понятия не имел, с чего мне начать. Я сидел рядом с едва знакомой мне женщиной, и у меня руки чесались разбить кому-то башку, только я пока не знал кому.

Мне хотелось пойти к себе, лечь на кровать, закрыть глаза и еще раз вспомнить, где побывали мы с Эммой, вспомнить все до мельчайших подробностей. Я не верил ей тогда, когда следовало. Не слушал, не смотрел, не обращал внимания. А теперь в голове крутятся только обрывки мыслей, довольно глупых, надо сказать, и я не могу их поймать. Они все время ускользают, когда я пытаюсь схватить их. Как мыло в ванне. Я должен подумать. В том, что произошло, нет никакой логики. Этого недостаточно для того, чтобы убить Эмму Леру. Что она натворила такого, что кто-то хочет ее убить? Какого джинна она выпустила из бутылки? В какое осиное гнездо сунулась?

Перчатки — летом? В Лоувельде? На тех двоих были перчатки и вязаные шлемы, а на снайпере не было ни того ни другого. В Кейптауне к ней в дом вломились трое, но тогда лица были скрыты у всех троих. Интересно, на них тоже были перчатки? Перчатки в Кейптауне — еще понятно, они не хотели оставлять отпечатки пальцев. Но в вельде?

Почему они напали на нас только вчера? Чего они ждали? Может, им сначала надо было прилететь сюда из Кейптауна? Я попытался расположить события в хронологическом порядке. Эмма увидела в выпуске новостей репортаж про Коби де Виллирса. Это случилось за два дня до того, как на нее напали. За три дня до Рождества. Двадцать второго. В субботу, двадцать второго декабря.

Два дня. Почему такой разрыв между ее звонком инспектору Патуди и нападением в Кейптауне? Что это значило?

Мы прилетели сюда двадцать шестого декабря. За один, два, три… четыре дня до засады. Ну и что? Какая тут связь?

Я должен поговорить с Эммой. Я не могу просто сидеть и болтать. Она должна слышать мой голос.

С чего все началось? С Жанетт. Кстати, она скоро будет здесь.

— Жанетт… — сказал я. — Я пробыл в Локстоне два месяца, когда зазвонил телефон. Жанетт Лау спросила, не нужна ли мне работа. Тогда мой банковский счет почти обнулился. Квартиру в Си-Пойнте я продал с большой выгодой, но почти все деньги съели платы и дом Аль-Каиды. Я спросил, что за работа, и она объяснила. Я спросил, что ей обо мне известно, и она сказала:

— Один или два ваших прежних сослуживца хорошо отзываются о вас.

— Я только что вышел из тюрьмы.

— Я не собираюсь за вас замуж, я намерена предложить вам работу. — Потом она объяснила, как у нее все устроено, сколько она платит, и добавила: — Вам следует знать, что я лесбиянка и не потерплю никаких оскорблений. Если я вас вызываю, вы приезжаете немедленно. Почувствую, что финтите, — надеру вам задницу. Причем сразу же. Но своих я не бросаю. Ну как, нравится?

Я согласился. Потому что я оглядел свой дом и понял, что мне еще многое предстоит сделать. Я тогда даже еще не начинал ломать стены и перестраивать свое жилище. Дом был пустой. Из мебели у меня были кровать, стол и кухня с двумя стульями. Стол я купил на аукционе, а два стула мне подарила Антьи Барнард.

Антьи… Ну и личность! При знакомстве я назвал ее танни, то есть тетушка на африкаансе, чтобы выказать уважение к ее почтенному возрасту, а она пригрозила отлупить меня палкой.

Это совершенно другая история. Антьи Барнард постучала ко мне в дверь в четыре часа дня. На ней были толстые туристские ботинки и широкополая шляпа. Она сказала:

— Я Антьи Барнард и хочу знать, кто вы такой.

Тогда ей было шестьдесят семь лет; по ней видно было, что в молодости она была хорошенькой, может быть, даже красивой. Зеленые глаза необычной формы и очень яркие — как океан у Южного полюса. Она протянула руку, я пожал ее и представился:

— Леммер. Рад познакомиться с вами, тетушка.

— Тетушка? Какая я вам тетушка? Я что, замужем за вашим дядюшкой? — Она замахнулась палкой, словно собиралась меня ударить. — Меня зовут Антьи.

— Антьи.

— Вот так-то. А как мне к вам обращаться?

— Леммер.

— Ну ладно, Леммер, отойди с дороги и впусти меня наконец в дом. Надеюсь, кофе у тебя найдется.

Я сказал:

— У меня нет стульев.

— Значит, посидим на полу.

Так мы и сделали — сидели на полу, а чашки держали в руках. Она вытащила пачку длинных сигарет, предложила мне одну и спросила:

— Что такой человек, как ты, делает в Локстоне?

— Спасибо, не курю.

— Надеюсь, ты хотя бы пьешь, — заметила она и щелкнула маленькой зажигалкой.

— Вообще-то нет.

— Что значит «вообще-то нет»?

— Честно говоря, я вообще не пью.

— А секс?

— Секс я люблю.

— Слава богу! У человека должен быть хотя бы один грех. Я не о серьезных грехах, Леммер. О хороших. Иначе ты не живешь. Жизнь слишком коротка.

— А какие грехи хорошие?

— Сплетни. Еда. Курение. Питье. Секс. Куда мне стряхивать пепел?

Я пошел за блюдцем. Когда я вернулся, она спросила:

— В Локстон тебя привел хороший грех?

— Нет.

— Там была замешана женщина? Дети?

— Нет.

— Тогда не страшно. У всех у нас есть свои тайны, и это нормально.

Интересно, подумал я, какая тайна есть у нее.

Через две недели она снова зашла ко мне, на сей раз вечером во вторник.

— Подгони свой пикап, у меня есть стулья для твоего стола.

Мы поехали к ней, в идеально отреставрированный викторианский домик с белыми стенами и зеленой крышей. Внутри была со вкусом подобранная антикварная мебель. В прихожей на стенах были развешаны фотографии Антьи Барнард — вся ее жизнь. Я разглядывал снимки, а она сказала: