Я знаю, глупый ходит во тьме, но что мне еще оставалось? Я сменил курс и направился к югу. Передвигался я, сколько мог, по ночам, сознавая, что лучшее, самое лучшее для меня — это обогнуть знакомые, мирные места Иудеи и проникнуть в земли филистимские гораздо дальше, чем проникал я прежде. В сухую погоду я урывал от силы часок для сна, ночуя в руслах высохших рек. В бурю укрывался в известняковых пещерах и слушал, как порывы дождя и ветра хлещут снаружи, обгрызая, будто страшная саранча, стены природных порталов, под которые я заползал. День за днем моими наиболее приятными компаньонами оказывались светляки да гекконы. Был град и огонь между градом. Можете мне поверить, гнев царя — как рев льва, и гнев Саула преобразил меня в изгнанника и бродягу, сделав ненавистным для всех жителей земли сей. Думаете, подобная жизнь была мне в охотку? Нет, ничего, кроме опустошенности и изумления, я не испытывал, мне казалось, будто земля снова стала безвидна и пуста и тьма воцарилась над бездною. Людского общества я избегал. Я вспоминал веселые голоса, скрип жерновов, свет свечи и томился по ним. Днем я, невидимый, проходил спутанными зарослями горного вереска, ночью прокрадывался через деревни и городки, дождавшись, когда опустеют улицы. Я крал еду, воровал виноград и плоды летние в чужих погребах и садах. Все вниз и вниз и все ближе к морю шел я каменными холмами, пока Иудея не осталась далеко позади, а земля филистимская не легла предо мной желанным убежищем. Я чувствовал себя победителем, хотя мне всего лишь удалось уцелеть. До побережья было еще далеко, и я пошел в Геф.

Дважды за мою долгую и не скупую на события жизнь обращался я в поисках убежища к Анхусу Гефскому. В первый раз он меня вышвырнул. Во второй — принял меня и мою небольшую армию из шести сотен бойцов с распростертыми объятиями и выделил мне южную территорию Секелаг на предмет общего надзора, поддержания порядка, а также на поток и разграбление. Этот раз был первым. Поверьте, когда наступают горести, они идут не разрозненными лазутчиками, но батальонами. Пришла беда — отворяй ворота.

Меня засекли через несколько минут после того, как я вошел в первую же харчевню, какую увидел, миновав городские ворота. Не знаю, почему меня опознали так быстро — делать изображения друг друга нам не дозволялось, и мы никогда их не делали. И не в еврейской моей внешности причина. Я вовсе не выглядел таким уж откровенным евреем, да среди посетителей той просторной харчевни колоритных евреев из самых разных мест, а также хетов, мадианитян, хананеев и прочих семитов хватало и без меня. Причина, полагаю, в том, что я был известен и, вероятно, в прошлом меня показывали кому-то из сидевших в харчевне филистимских воинов. Должен признать, я уже в ту пору стал чем-то вроде легенды своего времени.

Меньше всего я нуждался в новых неприятностях, и особенно в Гефе. Больше всего — в купании и в хорошем обеде. Дежурным блюдом в этой филистимской харчевне была в тот день водяная змея с угрятами. Я попросил пива и заказал для начала жареную белую рыбу с креветками, гречневую кашу со шкварками и свиную отбивную с картофельными оладьями. Мне ничего еще не принесли, а я уже начал с нарастающей тревогой понимать, что обычный для подобного места гвалт все более вытесняется суматошливым шумом узнавания. Я видел, что становлюсь объектом внимания и догадок со стороны нескольких компаний филистимских солдат, понемногу смыкавшихся одна с другой и подбиравшихся поближе ко мне, жаждая информации. Уж не Давид ли это, вот что им не терпелось узнать — поначалу друг у друга, а там и у меня. Что за Давид? Какой такой Давид? Да не тот ли, которому пели в хороводах и говорили, что Саул перебил их тысячи, а Давид десятки тысяч? Неужто тот самый Давид? И я, как последний шмук [8] ответил — тот самый.

Можете говорить все что угодно об отсутствии у филистимлян тонкого эстетического чутья, но ребята они крепкие, я ахнуть не успел, как меня закатали в ковер и отволокли, точно штуку шерстяной материи, в залу, посреди которой на кошмарного облика дубовом кресле, который он именовал престолом, восседал царь Анхус Гефский. Еще только выкатывая меня из грязного тряпья, эти молодцы ударились в воспоминания, и жутковатое видение Самсона, безглазого в Газе, заплясало у меня в голове. Они галдели об ослеплении и о том, как они отрежут большие пальцы на моих руках и ногах. Я положил слова эти в сердце своем и сильно испугался. Сторговаться с Анхусом мне было не на чем, я понимал, что нужно так или иначе изменить лице свое пред ними. И я не сходя с места решил облечься, что называется, в причуды, а там будь что будет. А вы думали, откуда Шекспир на самом-то деле взял основную идею «Гамлета»?

Начал я с песенки. «Сереют небеса, но что за чудеса — с тобой они всегда сини, о санни-бой», — без всякого предупреждения запел я громким, мелодраматичнейшим голосом, на какой был способен, повергнув в изумление всех, кто столпился в огромной, обшитой деревом зале.

Филистимская доктрина той поры утверждала, будто безумие заразительно, последующие же научные изыскания доказали, что это примитивное суеверие более чем справедливо.

Взяв их на испуг, я принялся безобразничать уже без всякого зазрения совести. Я подскочил к ошеломленному монарху, ухватил его за руку, прижал ладонь свободной своей руки к груди, изображая непереносимую глубину чувств, разинул пасть, сколько мог шире, и проревел второй куплет. Анхус дергался так, словно его прокаженный изловил. Наконец он вырвался и с визгом соскочил с престола, но я не отставал от него, в ужасе пятившегося. Бедняга Анхус. Я завращал глазами, стараясь, чтобы они описывали в орбитах полный круг, и угостил его очень похожей имитацией хохота еврейской пятнистой гиены. Всеми способами, какие мне удавалось придумать, я изображал безумного в их глазах. Я чертил на дверях, выл, как бьющаяся в падучей собака, и пускал слюну по бороде своей. Анхус скулил и взвизгивал от страха всякий раз, как я, растопыря руки и притворяясь, будто намереваюсь наградить его некоей смертельной заразой, делал шаг в его сторону. На людей, притащивших меня к нему, он взирал в яростном гневе.

— Видите, он человек сумасшедший, — визгливо поносил он их, — для чего вы привели его ко мне? Царь я Гефский или не царь? Разве мало у меня сумасшедших, что вы привели его, чтобы он юродствовал предо мною? Неужели он войдет в дом мой? Хотите, чтоб я весь чирьями пошел, чтобы меня параличом разбило? Уберите его отсюда, гоните взашей, пока он не навел чуму на все дома наши!

Как видите, я распорядился моим безумием лучше, чем Гамлет своим. Я спас свою жизнь. А он только и сумел отвлечь внимание зрителя от того обстоятельства, что между вторым и последним актом в пьесе не происходит ни единого сколько-нибудь правдоподобного события.

Те же самые люди вывели меня из дворца, а там и из городских ворот, поколачивая и подпихивая с санитарно-гигиенического расстояния длинными палками и тупыми концами копий.

— Куда же мне идти? — сокрушался я. — Саул ищет души моей.

— Ступай в Газу, — заговорщицким тоном посоветовал один из них, — а то еще в Аскалон. Только не рассказывай в Газе, что мы тебя выставили. И не возвещай на улицах Аскалона. Может, они тебя и примут. В Аскалоне сумасшедшие не так бросаются в глаза.

Я, впрочем, решил не ходить ни в Газу, ни в Аскалон, а направить стопы мои назад, в отдаленные места южной Иудеи, и, добравшись туда, обосноваться в пещере Одолламской. В конечном итоге выбор мой оказался верным.

Но в ту ночь меня, безутешно уходившего как можно дальше от города, снова ожидал одинокий ночлег в Богом забытом месте. Когда наконец ноги мне отказали, я присел на рухнувшее дерево у малого озерца в роще, стоявшей невдалеке от развилки дорог. Я повесил гусли на иву и заплакал, вспоминая Гиву, мое блестящее начало и все то хорошее, что случилось со мной в недалеком прошлом и казалось теперь недостижимым вовек. В жизни своей не падал я духом так, как в тот вечер. Куда мне идти? — спрашивал я себя. Даже у изгнанного из Эдема Адама были на этот счет куда более связные соображения, да и обеспечен он был много лучше моего.