— Разве есть лучший способ развеять эти страхи, чем войти в семью и стать своим человеком?

— А это и вправду поможет?

— По-моему, должно.

— С другой стороны, разве царю откажешь? — риторически осведомился я.

— Разве есть у быка титьки?

— Ревет ли дикий осел на траве?

— Слушай, Давид, мы с тобой целый день будем таким манером беседовать? — Авенир никогда моей особой очарован особенно не был.

— Я человек небогатый, — честно предупредил я его, переходя к самой сути дела. — Денег нет, земли нет. Даже те несколько несчастных овец, которых я пас в глуши, были не мои, а отца моего Иессея.

Авенир, откровенно забавляясь, ответил:

— Разве царь нуждается в деньгах? По-твоему, Саул ночей не спит, размышляя, как бы ему разжиться землицей и овцами?

— А разве пески пустыни из серебра деланы? — нашелся я.

— Или травы лесные из золота? — подхватил Авенир с флегматичностью, которая мне всегда казалась загадочной. — Саул — царь, сколько ему понадобится денег, земли и скота, столько он и получит. Нет, он не хочет такого вена за дочь свою. Ему нужен знак, вещественный символ чистосердечной привязанности.

— Какой такой вещественный символ? — осторожно осведомился я.

— Пустяк, небольшое пожертвование в честь царской дочери, которое и отца твоего не разорит, и тебя не оставит без гроша в кармане, даже на время. Богатства Саулу ни к чему.

— Так что же я должен внести за нее? — с некоторой уже опаской спросил я.

— Фунт мяса, — вот ответ, который я получил.

— Фунт мяса? — изумленно повторил я.

— Унций десять-двенадцать, зависит от того, что считать унцией, — небрежно откликнулся Авенир. Глаза его равнодушно взирали на меня из-под набрякших век.

Я никак не мог догадаться, о чем он толкует.

— Что еще за мясо такое?

— Филистимское мясо.

— Ничего не понимаю, — честно признался я.

— Краеобрезания, — сообщил Авенир с нарочитым терпением — как будто я сто лет просидел на его с царем совещаниях да так ничего и не понял. — Царь хочет получить краеобрезания. Принеси ему сто краеобрезаний филистимских, в отмщение врагам его, и станешь его зятем. Больше ему ничего от тебя не требуется. Сто краеобрезаний, и точка.

Краеобрезания? Поняв наконец, о чем речь, я чуть не подпрыгнул от радости. Сто краеобрезаний филистимских? Да хоть тысячу!

— Так я ему двести приволоку! — восторженно вскричал я, соединяя хвастливую щедрость с осмотрительностью здравого смысла. — Когда он желает их получить?

— Я бы сказал, чем скорее, тем лучше, — с рассудительным видом отозвался Авенир, — причем с любой точки зрения. Не всегда же она будет молода и способна к деторождению. А Саул хочет внуков.

— Ну, так я пошел.

— Много времени это займет? Кстати, можешь взять с собой столько людей, сколько захочешь.

Думаю, беглость, с которой я производил мои расчеты — вслух, заметьте, — поразила бы всякого. Авенир так просто рот разинул. Чтобы скрутить живого филистимлянина, быстро прикинул я, и удержать его в неподвижности, припертым спиною к земле, нужны четверо крепких молодых израильтян, еще один, пятый, потребуется, чтобы ухватить его причиндалы с цепкостью, достаточной для преодоления любых попыток уклониться от предполагаемой хирургической операции, и наконец, шестой нужен будет для того, чтобы сноровисто отсечь ножом крайнюю плоть филистимскую от филистимского же пениса. В определенных случаях меня одолевала мания опрятности без малого анальная. Ну и еще двое могут понадобиться для создания суммарного усилия, которое позволит надежно прижать строптивого пациента к земле. На добровольное его сотрудничество рассчитывать особо не приходилось. Стало быть, если считать, что для выслеживания и поимки каждого предназначенного для обрезания филистимлянина потребуется в среднем один час, то при наличии четырех команд по шесть человек в каждой и при условии, что перекусывать они будут на ходу, без обеденного перерыва, можно будет набирать ежедневно так, примерно…

Авенир встряхнулся, выходя из транса, в который погрузился, слушая меня.

— Давид, Давид, — произнес он, возводя очи горе и вяло взмахивая рукой, как бы требуя, чтобы я смиренно выслушал его. — Сдается мне, ты не усвоил основной цели этого предприятия. Мы хотим, чтобы ты убивал филистимлян, а не обращал их в истинную веру. Если ты притащишь нам их концы целиком, мы в обиде не будем.

Ну, тут уж я и вовсе едва не спятил от радости, чуть не заголосил, провозглашая восторженную аллилуйю. Я мгновенно понял, что возможность убивать филистимлян, доставляя царю целиковые пенисы, значительно облегчает мою задачу.

И все же кто бы в такое поверил? Кто вообразил бы, что простофиля вроде Саула способен расставить дьявольскую западню человеку, начавшему приобретать в его расстроенном рассудке священную ауру идущего ему на смену избранника Божия, западню, в которой человек этот неизбежно падет от руки филистимской? Уж во всяком случае не я, мне такое и в башку не влетало, пока Ионафан, много спустя, не раскрыл мне всех гнусных подробностей этого макиавеллевского замысла и пока в одну прекрасную ночь супруга моя, Мелхола, без малого колотясь в истерике, не принялась умолять меня выпрыгнуть в окно, если, конечно, я интересуюсь сохранить свою задницу в целости.