— Вышло… дрянное дело… — задыхаясь от ходьбы, отвечал Денис. — Сейчас Гонэл… и прочие… ты все узнаешь.

Они спустились в подвал. Ощутив прохладу подземелья, пленник испустил громкий, отчаянный вопль, обмяк на плечах Арилье и затих. Эльф осторожно потряс его, потом положил на пол и развернул плащ. Эахельван дышал тяжело и прерывисто, на его посеревшем лице выступили крупные капли пота.

— Тебе плохо? — осведомился Арилье. — Чем я могу помочь?

— Ты уже все сделал, эльфийское отродье, — просипел Эахельван. — Никогда прежде… я не бывал здесь. И теперь не будет выхода.

— Почему? Если Гонэл решит, что тебя нужно вернуть в твои покои, то я сам тебя отнесу. Хочешь — вот прямо на руках отнесу?

— Не получится, — заскрипел Эахельван. — Я сгнию здесь. Все. Все кончено. — Он напряг шею, потянулся наверх, как будто в попытке встать, и прокричал тонко и отчаянно: — Кончено все, все!

А потом совсем будничным тоном добавил:

— Дай руку, Денис. Я хочу встать. Не хочу, чтобы меня к ней волоком тащили.

Денис протянул старику руку, и тот, опираясь на молодого человека, потащился через темное, сырое, полное таинственных колонн помещение навстречу слабому источнику света, мелькающему впереди.

Гонэл ничего не сказала, когда вместо одного Эахельвана рядом с Денисом оказался еще и Арилье. Она вообще как будто не заметила ни эльфа, ни его юного друга-человека. Все ее внимание сразу же устремилось к старику ученому.

— Кто это? — спросила Гонэл, указывая на Адальгера.

Тот, залитый до колен почерневшей кровью, только сипел и корчился в цепях. Кажется, он не узнал Эахельвана, а Эахельван, в свою очередь, не узнал его.

— Понятия не имею, — прошептал старик. — Ты сделала… страшную вещь со мной, Гонэл. А ведь я служил тебе.

— Еще кому? — спросила она бесстрастно, поднимая брови.

— Не понимаю.

— Кому еще ты служил?

— Не понимаю.

— Кому, кроме меня?

— Не понимаю…

Денис подошел к безымянной девушке, и ему показалось, что она больше не дышит. Он обхватил ее здоровой рукой, приподнял так, чтобы она могла навалиться на его плечо, и закричал:

— Снимите же, наконец, ее с этой цепи!

Помните ли вы те дни, когда на стенах замка еще не появились барельефные каменные звери, озаряемые солнцем попеременно, и особенного — дракон, растопыривший когти над воротами? Кажется, так обстояли дела еще совсем недавно, но нет, смотрите-ка, прошло уже больше двадцати лет, и большинство нынешних обитателей замка даже не подозревает о том, что были такие времена, когда этих зверей не было.

Служили каменные фигуры для распознавания времени суток и для украшения, чтобы любоваться. Но имелось еще третье, главное, их назначение, и как всякое, что являлось наиболее важным, оно оставалось скрытым для всех людей и всех эльфов, — кроме тех, кто просто знал об этом.

Это были печати. Они закрывали вход в замок любому, в чьих жилах имелась нечистая троллиная кровь.

Как-то раз Гонэл захотела убедиться в том, что печати действительно убивают троллиное отродье, — убивают вернее, чем меч, но тайными способами, человеку и эльфу не открытыми, — и приказала доставить ей тролля. Она велела запереть его в замке под тем предлогом, что хочет кое о чем спросить пленника; однако допрос был отложен до утра, а утром тролля обнаружили мертвым. Печати, под которыми его провели накануне, уничтожили своего врага.

Для тех, кто родился за Серой Границей, вход в замок отныне был надежно закрыт.

Оставалась только одна лазейка, но о ней позже…

Был человек по имени Эопта. Он был крестьянином, потомком и сыном крестьян, и если имелось на земле что-то, что он считал достойным своей ненависти, так это была крестьянская доля.

Череда бессмысленных тяжелых работ лежала на его спине непосильным грузом, и с каждым годом он все ниже наклонялся под ношей. Но поскольку он родился крестьянином, ум его оставался весьма ограниченным, а глаза не видели дальше распаханного поля, которое и без того простиралось до самого горизонта и даже немного сползало за край обозримого.

Часть этого поля принадлежала Эопте, часть — другим людям его деревни. Там, где прочие видели плодородные почвы, Эопта видел лишь грязь, пачкающую его сапоги.

Но ужаснее всего было то, что время в крестьянской жизни топчется на месте. Оно не развертывается широкой, разноцветной лентой и не летит вдаль, как стрела, мимо все новых и новых земель, лесов, замков, даже, может быть, городов; нет, оно тупо вращается по кругу, точно мельничный жернов, снова и снова неловкой поступью вышагивая по одной и той же замкнутой дороге: от весны до осени, через безнадежную зиму.