— Когда мои глаза, остекленевшие и выкатившиеся из орбит от ужаса перед неотвратимой смертью, устремят на тебя угасающий взгляд…

Навозник, должно быть, знал, что уже около семи, потому что отвечал скороговоркой, не давая Саре окончить фразу:

— Иисус милосердный, смилуйся надо мной.

Сара остановилась, услышав, что кто-то поднимается по лестнице. Это были Совенок и Паршивый.

— Эй, Сара, — нетерпеливо сказал Совенок, — прости Навозника, он больше не будет.

— А откуда ты знаешь, мошенник, что он сделал? — сказала она.

— Наверное, что-нибудь плохое. Ты никогда не наказываешь его без причины. Ты справедливая.

Сара польщенно улыбнулась.

— Подожди минутку, — сказала она и продолжала торопливо, стараясь как можно скорее покончить с наказанием: — Когда я лишусь чувств, и мир сокроется от меня, и я буду стонать в предсмертной агонии…

— Иисус милосердный, смилуйся надо мной. Сара, ты кончила?

Она захлопнула молитвенник.

— Да.

— Ну, открой.

— А тебе это послужит наукой?

— Да, Сара. Сегодня мне было очень страшно.

Сара встала и открыла дверь чердака, явно довольная. Она начала медленно спускаться по лестнице. На первой площадке она обернулась.

— Смотрите, не бедокурьте, — сказала она, словно содрогнувшись от смутного предчувствия.

Навозник, Совенок и Паршивый, ни слова не сказав друг другу, бросились к оконцу. Навозник смахнул рукой паутину и выглянул на улицу. Совенок с тревогой спросил:

— Она уже вышла?

— Выносит стул и работу. Садится, — отвечал Навозник и вдруг торопливо бросил: — На углу улицы показался Пешка!

У Совенка бешено забилось сердце — сильнее, чем в ту минуту, когда раздался свисток скорого поезда у входа в туннель, где он поджидал со спущенными штанами, сильнее, чем в тот вечер, когда мать с насмешкой спросила у отца, держат ли они герцога как почетного гостя. Сегодня происходило нечто более волнующее и значительное. Он протиснулся между Навозником и Паршивым и увидел, как дон Моисес, слегка наклонив корпус и держа руки за спиной, останавливается перед Сарой, подмигивает ей одним глазом и улыбается левым уголком рта, чуть не налезающим на ухо. Сара с изумлением глядела на него и наконец, смущенная этими полуулыбками и подмигиванием, пролепетала:

— Добрый вечер, дон Моисес, что хорошего скажете?

Тогда он сел возле нее на каменную скамью и проделал новую серию гримас, выказывая таким образом свое удовольствие.

Сара с удивлением наблюдала за ним.

— Вот и я, детка, — сказал он. — Я не опоздал, правда? Об остальном не скажу ни слова. Не беспокойся.

Дон Моисес говорил очень хорошо. В селении существовали разногласия насчет того, кто первый златоуст, однако только трое могли претендовать на это звание: дон Хосе, священник, дон Моисес, учитель, и дон Рамон, алькальд.

Медовый голос Пешки и его туманные намеки озадачили Сару.

— С вами что-нибудь случилось, дон Моисес? — спросила она.

Он, не отвечая, опять начал подмигивать ей с понимающим и сообщническим видом.

Наверху, у оконца, Навозник шепнул на ухо Совенку:

— Чертов болтун. Говорит, чего не надо.

— Тсс!

Пешка наклонился к Саре и смело взял ее руку.

— Больше всего меня восхищает в женщинах искренность, Сара, — сказал он. — Спасибо. Нам с тобой ни к чему обиняки и притворство.

Сара так покраснела, что померкли даже ее рыжие волосы. К ним приближалась Курносая с кувшином воды, и Сара высвободила руку.

— Пустите, ради бога, дон Моисес! — прошептала она, испытывая тайное удовольствие. — Нас могут увидеть!

Наверху, у оконца, Роке-Навозник, Даниэль-Совенок и Герман-Паршивый глупо улыбались, наблюдая эту сцену.

Когда Курносая завернула за угол, Пешка опять принялся за свое.

— Хочешь, я помогу тебе шить? — сказал он.

Теперь он старался завладеть обеими руками Сары. Между ними началась возня. Сара инстинктивным движением спрятала шитье за спину, пунцовая от стыда.

— Не давайте рукам волю, дон Моисес, — проговорила она.

Наверху Навозник тихонько захихикал и сказал:

— Это она себе штаны шьет.

Совенок и Паршивый тоже засмеялись. Смущение и мнимая досада Сары не могли скрыть ее упоения. Поэтому Пешка начал без передышки говорить ей комплименты насчет ее глаз, губ, волос, и было видно за версту, что сердце Сары, за которой еще никто не ухаживал, тает как лед на солнце. После всех этих любезностей учитель уставился на Сару и сказал: