Однажды вечером, когда Андрес, «человек, которого сбоку не видно», прилежно работал, в своей каморке, к нему заявилась донья Лола, Перечница-старшая.

— Сапожник, — сказала она с порога, — как вы допускаете, чтобы у вашего мальчика были проплешины?

Андрес не изменил позы и не оторвался от работы.

— Ничего, сеньора, — ответил он, — лет через сто они станут незаметны.

Цикады, зеленушки и щеглы поднимали такой ужасный шум, что Перечнице и сапожнику приходилось кричать.

— Возьмите! — властным тоном сказала Перечница. — На ночь мажьте ему голову этим кремом.

Сапожник наконец поднял на нее глаза, взял тюбик, повертел его в руках и вернул Перечнице.

— Оставьте это себе; кремом проплешины не вылечишь, — сказал он. — Это его птица заразила.

И он опять принялся за работу.

Может быть, так оно и было, а может, и нет. Только Герман-Паршивый страстно любил птиц. Наверное, это было связано с его смутными воспоминаниями о раннем детстве, прошедшем под чириканье зеленушек, канареек и щеглов. Никто в долине так не разбирался в птицах, как Герман-Паршивый, который, кроме того, ради птиц был способен обходиться целую неделю без еды и питья. Это редкое качество, без сомнения, сыграло большую роль в том, что Роке-Навозник снизошел до дружбы с этим мальчуганом, физически таким слабым.

Часто, когда они выходили из школы, Герман говорил им:

— Пошли. Я знаю одно гнездо лазоревок. Там двенадцать птенцов. Оно в заборе у аптекаря.

Или:

— Пойдемте на луг Индейца. Моросит дождь, и дрозды слетятся клевать коровий навоз.

Герман-Паршивый, как никто, различал птиц по полету и по трелям; разгадывал их инстинкты; знал все их повадки; предвидел, как повлияет на них та или иная перемена погоды, и, казалось, если бы только захотел, научился бы и летать.

Как легко понять, с точки зрения Совенка и Навозника, это был неоценимый дар. Если мальчишки затевали ловить птиц или разорять их гнезда, они не могли обойтись без Германа-Паршивого, как уважающий себя охотник не может обходиться без собаки.

Вместе с тем слабость, которую сын сапожника питал к птицам, принесла ему весьма серьезные и чувствительные неприятности. Однажды, разыскивая гнездо деряб в кустарнике над самым туннелем, он потерял равновесие и с внушительной высоты упал на рельсы, сломав себе ногу. Через месяц дон Рикардо объявил его выздоровевшим, но Герман-Паршивый с тех пор всю жизнь прихрамывал на правую ногу. Правда, он не особенно горевал из-за этого и продолжал искать гнезда с тем же неумеренным рвением.

В другой раз он свалился с кизилового дерева, где подстерегал дроздов, в густые заросли ежевики. Зацепившись за колючку, он разорвал себе мочку уха, а так как не дал ее зашить, она осталась у него раздвоенной наподобие фрака с длинными фалдами.

Но все это были только неизбежные издержки, и Герман-Паршивый никогда не жаловался на свою хромоту, на свою раздвоенную мочку и на свои проплешины, которыми, по словам отца, его наградила птица. Если беды исходили от птиц, он с готовностью принимал их. Его отличал своего рода стоицизм, пределы которого были поистине неисповедимы.

— У тебя это никогда не болит? — спросил его как-то раз Навозник, имея в виду ухо.

Герман-Паршивый улыбнулся своей всегдашней бледной и грустной улыбкой.

— Иногда перед дождем у меня болит нога, — сказал он. — А ухо никогда не болит.

Но в глазах Роке-Навозника Паршивый был не просто эксперт по птицам; он обладал еще более ценным качеством. Этим качеством была сама его тщедушность. Герман-Паршивый представлял в этом плане незаменимую затравку для драк. А Роке-Навозник нуждался в драках, как в хлебе насущном. Летом, во время гуляний в ближних солениях, Навознику часто представлялся случай поупражнять свои мускулы. Но надо признать, что он никогда не делал этого без вполне уважительной причины. В душе деревенского силача всегда таится желание померяться силой со своими соперниками из соседних селений, хуторов и деревень. И Герман-Паршивый, такой хилый и болезненный, служил точкой соприкосновения между Роке и его противниками, великолепным пробным камнем, позволяющим определить, на чьей стороне превосходство.

Ход событий до начала военных действий оставался всегда неизменным. Завидев неприятеля, Роке-Навозник издалека изучал диспозицию. Потом тихонько говорил Паршивому:

— Подойди к этим ребятам и уставься на них так, как будто тебе завидно, что они грызут орехи.

Герман-Паршивый подходил не без опаски. Первой оплеухи ему, во всяком случае, было не избежать. Но не мог же он из-за преходящей боли похерить свою дружбу с Навозником. Он останавливался в двух метрах от встречной компании и вытаращивал глаза на чужаков. Недолго приходилось ждать угрожающего окрика:

— Ты что стоишь как столб и пялишь глаза? Или в морду захотел?

Паршивый, не моргнув глазом, выдерживал этот наскок и продолжал стоять, не меняя позы, хоть у него и дрожали коленки. Он знал, что Даниэль-Совенок и Роке-Навозник ждут за кулисами своего выхода. Вожак враждебной группы наседал:

— Слышишь, недоносок? Проваливай, а то я из тебя душу вытрясу.

Герман-Паршивый, будто не слышал, по-прежнему стоял, не шевелясь и не произнося ни слова, и пожирал глазами кулек с орехами. Про себя он уже думал, куда ему заедут и достаточно ли густа трава там, где он стоит, чтобы не слишком ушибиться, когда его собьют с ног. Петушок из враждебной группы терял терпение.