Шрифт:
Взлохмаченный Рыбкин лез на стену; он что-то кричал своим завывающим голосом, а руки выделывали в воздухе всевозможные антраша.
Николай протолкался к Катинову.
— Послушайте, — Николай дотронулся до его плеча, — пойдемте, тут мы с вами лишние!
Катинов резко обернулся.
И они стояли друг против друга. И комната, казалось, уж не шумела больше, все ждали.
Вдруг Катинов откинул голову и со всего размаха ударил Николая.
И в ответ загремел барабанящий хохот, и снова крики.
— Так ему и надо!
— Огорелышевец!
— Вот так Катинов!
Николай минуту стоял, как очумелый, и вот снова увидел Катинова: лицо Катинова болело злобой, как у Огорелышева. Николаю захотелось плюнуть ему в лицо.
«Нет, — спохватился он, — слишком много чести!» — и пошел к двери, а что-то липким ртом будто припадало к его сердцу, горечь ела его расходившееся сердце.
Смело, друзья, не теряйте Бодрость в неравной борьбе…— донеслась вдогонку песня из домика колонии.
«А ты умереть можешь? — спросил себя Николай, и подумав, ответил: — А они могут… Катинов и Рыбкин и Хоботов, — и опять подумал, — нет, Рыбкин и Хоботов, может, и не умрут, духа не хватит, а вот Катинов… Но ты-то можешь? Ты можешь решиться? У тебя хватит духа? Есть у тебя ну хоть что-нибудь, за что ты умереть готов?»
А кругом шумно отцветала ясная прощально-ясная, осенняя ночь. И будто в ответ шуршала листва в опустелых садах, падали звезды, кружась и летая, как листья.
Родину-мать вы спасайте Честь и свободу свою…— доносилась вдогонку песня из домика колонии.
Вдруг ударило в душу:
«Умереть!» — и Николай уж не мог ровно идти, бежать стал. Он добежал до дома, вбежал на лестницу, захлопнул дверь, защелкнул задвижкой.
Звездный свет играл на стеклах.
Николай задернул занавеску, зажег свечку, затаился.
Одинокая свечка насмешливо глядела.
Глаза упади на стол: на столе письмо, — знакомый почерк.
— Таня! — и вздрогнув всем телом, Николай смертельно улыбнулся.
Глава четырнадцатая
Расправа
Не чаял Николай, не думал, что Таня вспомнит о нем, приедет к нему. Ни строчки ни разу не получил он от нее ни в тюрьму, ни сюда, в Веснеболог, думал, навсегда уж прошло, кануло все. А вот и приехала. Как он обрадовался!
«Не радуйся, не радуйся! — выстукивало сердце, — больше не твоя она, не твоя: она Александра любит, приехала об этом сказать тебе. Она не любит тебя и лгать не хочет!»
— Таня, это правда? — чуть слышно спросил Николай, не договорив своего вопроса.
— Да, правда! — сказала Таня, без слов поняв его, и поднялась точь-в-точь как на портрете у Александра, — ну что же я могу сделать с собой, я только верю вам, как первому, как близкому.
— Стало быть, так! — Николай тоже встал и снова сел, — ничего не поделаешь!
— Я вот вам правду говорю, вам одному всю мою правду, и приехала сюда за этим. А вы мне разве говорили тогда по правде? Зачем вы меня обманывали?
— Я вас…?
— А эта в Бакаловском доме?
— Машка! Я никогда не любил.
— Да вы меня-то любили ли? — Таня вдруг постарела, — как-то вечером зашла она ко мне, забитая такая, помочь просила… «Ребенок, говорит, был, да помер». А сама вся трясется, еле на ногах стоит, пьяная… Почему вы о ней не сказали мне?
— Да просто она для меня ничего не значила! — Николай поднялся и так остался стоять.
— Думаете, я могла бы забыть? Никогда не забыла бы! — Таня стиснула кулаки.
— Она умерла, — сказал Николай и опять ему показалось, что Таня по-прежнему любит его.
«Нет, нисколько не любит, — выговаривало сердце, — если бы она любила, не рвалась бы так домой: завтра ведь уедет, твердо сказала, уедет непременно. Да и жить ей тут неудобно!»
Таня поместилась в одном доме с Николаем — комната ее была внизу, — квартира общая, общий ход. Комната не понравилась Тане. И квартирная хозяйка как-то все высматривала и поглядывала подозрительно.