Под ладонью Виктора, которая лежала на животе Уэрнера, плоть обрела форму руки, которая сжала руку Виктора, не угрожающе, почти любя, однако Виктор пришел в ужас, вырвал руку, отпрянул.

— Каталку! — закричал он, вскочив. — Быстрее! Привезите каталку! Мы должны отправить этого человека в изолятор!

Выдвигая пять стальных штырей-засовов на второй двери, Эрика спросила себя, а побывала ли в этом секретном коридоре хоть одна из предыдущих четырех Эрик. Ей хотелось думать, что все они если и нашли потайную дверь, то не в первый день пребывания в особняке.

И даже наткнувшись на спрятанный выключатель случайно, она уже начала относить совершенное открытие к свойственному ей любопытству, о котором и говорил процитированный ею Сэмюэль Джонсон. Ей хотелось думать, что в этом аспекте она превосходила своих предшественниц.

Эрика даже раскраснелась от гордости. Она же так стремилась стать хорошей женой и в отличие от прежних Эрик ничем не вызывать неудовольствия Виктора.

Если бы какая-нибудь другая Эрика нашла начинающийся за дверью коридор, ей могло не хватить смелости, чтобы войти в него. А если бы и вошла, то не стала бы открывать первую из стальных дверей, не говоря уже о второй.

Эрика Пятая ощущала себя искательницей приключений, такой, как Нэнси Дрю или скорее Нора Чарлз, жена Ника Чарлза, детектива из романа Дэшилла Хэмметта «Худой человек», еще одной книги, о которой она могла рассуждать с умным видом, без риска для жизни, каким грозило чтение этого произведения.

Теперь у Эрики не оставалось ни малейших сомнений: за второй дверью находится что-то очень важное для Виктора, такое важное, что по этой находке она сможет уяснить для себя, какой же он на самом деле, какова его сущность. И за следующие час-другой она могла узнать о своем выдающемся и загадочном муже больше, чем за год жизни с ним.

Она надеялась найти дневник с самыми главными секретами его сердца, надеждами, размышлениями о любви и жизни. С другой стороны, казалось странным, что он предпринял такие меры предосторожности (две стальные двери, тоннель между ними, в котором постороннего тут же поджарило бы электрическим током) для того, чтобы никто, кроме него самого, не увидел написанного им дневника.

Тем не менее она просто мечтала о том, что найдет рукописный отчет о его жизни и наконец-то сможет узнать о нем все, чтобы потом, вооружившись этими знаниями, служить ему лучше всех предыдущих Эрик, вместе взятых. Она даже удивилась (но удивление было приятное) собственной романтичности.

Она обратила внимание на то, что штыри-засовы располагались с наружной стороны дверей. И сделала очевидный вывод: за второй дверью кого-то могли держать взаперти.

Эрика не отличалась бесстрашием, но и не была трусихой. Как и всех Новых людей, ее отличали недюжинная сила, ловкость, хитрость и уверенность в собственном физическом превосходстве.

Тем не менее жила она исключительно по воле своего создателя. И если бы услышала приказ ликвидироваться, произнесенный голосом Виктора, то выполнила бы его незамедлительно, в полном соответствии со своей программой.

Уильям, дворецкий, получил такой приказ по телефону и, пусть с головой у него творилось что-то неладное, выполнил его. Он мог отключать боль (в кризисной ситуации они все могли), но мог и блокировать нервные пути, по которым сигналы поступали из мозга к внутренним органам. Вот так, в мгновение ока, Уильям остановил сердце и дыхание и умер.

Но по собственной воле он сделать это не мог. О самоубийстве не было и речи. Пусковым механизмом являлось слово-приказ, произнесенное голосом Виктора.

И когда твоя жизнь целиком зависит от одного человека, когда твоя жизнь висит на ниточке, которая обрывается несколькими словами, ты не станешь испытывать смертельный ужас перед тем, что может находиться за двумя запертыми на засовы стальными дверьми.

Эрика открыла вторую дверь, и за ней автоматически вспыхнули яркие лампы. Она переступила порог и очутилась в уютной викторианской гостиной.

Без окон, площадью в двадцать квадратных футов. С паркетом красного дерева, с расстеленным по паркету старинным персидским ковром, обоями на стенах, обшитым красным деревом потолком, камином. Два торшера под шелковыми абажурами, удобный диван. Эрика решила, что Виктор ложился на него не для того, чтобы поспать. Нет, он лишь расслаблялся, предоставляя своему уникальному разуму возможность найти новые гениальные идеи.

А сев в кресло и поставив ноги на подставку, он мог обдумать их практическую реализацию.

Шерлок Холмс чувствовал бы себя в этой гостиной как дома. И Герберт Уэллс, и Гилберт Честертон.

Как с дивана, так и с кресла открывался вид на огромный стеклянный ящик: длиной в девять футов, шириной — в пять, высотой — более трех.

И этот предмет стилизовали под Викторианскую эпоху. С граней шести панелей сняли фаски, сами панели сцепили бронзовым каркасом, который установили на бронзовые изогнутые ножки. Так что стеклянный ящик напоминал гигантскую шкатулку для драгоценностей.