Услышав такое, Нимхович несколько минут сидел в оцепенении, потом на ватных ногах пошел на кухню якобы подрезать колбаски. Он взялся за трубку телефона, висевшего на стене в прихожей, но Петров, который, казалось, совсем не пьянел, крикнул ему:

— Положь трубку, старый засранец! А то на телефонном проводе повешу!..

От волнения — все-таки первый раз на убийстве — Меньшов захлопал в ладоши и громко зашептал:

— Только, слышь, Буряк, в голову стреляй, а то вгонишь под ребра — будет тут качаться и ковры пачкать, пока дойдет!..

Но Петрову было не смешно, он почувствовал, как напрягается его тело, угнетаемое нехорошими предчувствиями. Опасность рядом! — вопила каждая клетка его организма. Будь он один, сейчас вышел бы тихонько за дверь — и ищи-свищи. Но Меньшов не спускает глаз, да и деньги посулили немалые. А верней всего — просто страх, боязнь босса. В этом признаться даже самому себе было невероятно трудно. Но необходимо. Именно страх держал потеющего Петрова в кресле. Это была одна из тех психологических загадок, которыми полон мир людей: Костя Петров по прозвищу Буряк, снайпер-убийца, побаивался своего шефа, потому что шеф ни во что не ставил человеческую жизнь и готов был идти к своей цели через горы трупов. Но навалить их должен был кто-то другой.

Когда Нимхович был на кухне, раздался звонок в дверь.

— Это кто? — сдавленным шепотом спросил у Нимховича Петров.

— Да сантехники, должно быть, — вытирая полотенцем трясущиеся руки, сказал хозяин. — Слышите, бачок барахлит. Я в жилконтору утром звонил, обещали прислать…

— Не открывай! — распорядился Меньшов.

— Так они же недолго, сколько этих дел — бачок подремонтировать! — пытался убедить гостей Нимхович.

— Нечего им тут делать! — упрямился Меньшов. — И вообще, тебе о жене надо думать, а не о сортире!..

— Понимаете, они сейчас уйдут, и я потом их не дозовусь, — вразумлял директора фирмы старик. — Давайте я им скажу, чтобы пришли позже… ну завтра…

— Ладно, — махнул рукой Меньшов.

Нимхович слишком быстро кинулся в прихожую, и это насторожило Петрова. Он нервно встал с кресла, подошел к окну. С высоты второго этажа двор просматривался не весь, только свободные от старых лип участки. Ничего подозрительного как будто, ни скопища машин, как обычно бывает, когда наедет орава оперативников, ни засады из праздных, переодетых в гражданское крепких мужиков из группы захвата…

Но Нимхович бубнит в прихожей не так, как надо бы. Он не просит, не уговаривает, он захлебывается придушенным голосом, торопясь что-то быстренько рассказать…

Петров тихонько открывает окно с таким видом, будто ему просто захотелось подышать свежим воздухом. Ежу понятно: если это менты, значит, директор уже засвечен. Он, конечно, подлюка, спасая свою шкуру, сдаст всех. Но спрятаться, отсидеться сейчас легко как никогда, кругом суверенные державы и пограничные столбы. Осел на дно где-нибудь в соседней республике и жди, пока следака на пенсию выгонят или на повышение отправят — тогда ему не до мелких солдат удачи будет. А вывод из всего этого один: надо уходить, но Меньшова с собой не брать.

Петров еще раз смотрит в окно, теперь уже открытое, — все чисто, только какой-то вахлак в линялых спортивных штанах со штрипками сидит на пеньке, читает газету. Небось зануда жена выгнала ковры выбивать, вот мужик и ловит свой маленький гнусный, позорный кайф подкаблучника.

Меньшов, абсолютно уверенный в том, что Костя все сделает правильно, тихо подремывает в кресле. Петров осторожно садится на узенький подоконник, одну ногу свешивает вниз, на ту сторону.

Из прихожей появляется, вырастает на пороге комнаты детина с пистолетом в руке и рявкает:

— Всем оставаться на местах! Уголовный розыск!

Меньшов цепенеет в кресле, а Петров без лишних слов сигает вниз со второго этажа. Удачно приземлившись на клумбу, подхватывается с земли, судорожно озирается по сторонам: все ли чисто и куда лучше бежать.

Шума пока нет, поэтому никто не обращает внимания на помятую клумбу. Только подкаблучник в трико, свернув газету в трубку, приближается с выражением сердитого недоумения на лице. И быстро же, черт, скачет!

— Что это вы себе позволяете?! — возмущается вахлак, приблизившись к низенькому заборчику из дощечек, ограждавшему цветник от серого, пыльного асфальта двора.

— Отвали, мужик, видишь — выпал нечаянно! — буркнул Петров, норовя ускользнуть от протянутых к нему цепких и жилистых лап мужчины.

Однако тот все же уцепился за рукав его рубашки, легко преодолел декоративный заборчик и спросил уже участливо:

— Так, может, вы ушиблись?!

— Отвали!.. — не скрывая злобы, прошипел Петров и посмотрел вверх — не торчит ли в окне свечой мент с заряженной пушкой.

Этого ему не стоило делать, потому что нелепый мужик в трикотажных штанах с пузырями на коленях схватил руку Буряка как в клещи, завернул как-то по-ментовски хитро, потом дубинка, спрятанная под газетой, опустилась ему на затылок, и суровый «мочила» отключился на несколько минут. А когда пришел в себя, руки свои нашел закованными в наручники, а бренное тело перемещавшимся по улицам к дежурной части ГУВД в гулком и пыльном фургоне милицейского автомобиля.