Алисе сейчас тридцать два года, и она замужем уже десять лет. Вот ее собственный рассказ: «Ребенком я всегда была сильно напуганной и нервной. Я чувствовала ненависть, исходящую от матери, и отторжение со стороны обоих родителей. Мать беспрестанно меня критиковала. Я ощущала себя ужасно одинокой, ничего не стоящей, забитой. Любое проявление эмоций, равно как и рассказ о любой проблеме моя семья встречала в штыки и обращала против меня, сперва трактуя случившееся как мою вину, а затем просто игнорируя все приключившееся. Во мне жило чувство, что я недостаточно хороша и никогда не смогу подтянуться до нормы.

Став подростком, я пыталась быть идеальной, но в результате только заработала бессонницу и разные проблемы с желудком. У меня появились беспокойство и депрессия. Я принимала препарат под названием хальцион для улучшения сна и различные лекарственные средства с целью облегчения желудочных расстройств. За долгие годы я прошла несколько курсов психотерапии, как индивидуальной, так и групповой, и добилась определенного прогресса, но мне по-прежнему были необходимы таблетки снотворного, чтобы заснуть и утром быть в состоянии функционировать и вести свою жизнь. Я продолжаю страдать от запоров и от мышечного напряжения в области диафрагмы, и во мне растет ощущение одиночества и пустоты, в результате которого я чувствую себя изолированной как в супружестве, так и в жизни».

Можно ли сомневаться в том, что ответственность за те проблемы, которые она испытывала в качестве взрослого человека, несли какие-то события ее детства? Во всяком случае, сама Алиса ни капли не колебалась по этому поводу. Однако при всем проникновении в данную проблематику, которое она обрела благодаря своим многочисленным терапевтическим курсам, в момент, когда я впервые увиделся с нею, она все еще чувствовала, что сама по себе не в состоянии зажить лучше и освободиться от прошлого. Отсюда возникал вопрос: какой именно страх приковывал Алису к ее прошлому настолько прочно, что она, невзирая на все свои немалые усилия, была сегодня по-прежнему не в силах освободиться и начать полноценно жить? Но прежде чем приступить к ответу на указанный вопрос, нужно с большей полнотой понять ее настоящее.

Когда Алиса пришла ко мне, в ее жизни совершенно отсутствовала радость и было очень мало удовольствия. Она страдала от сильного беспокойства и опасения потерпеть неудачу, для чего, казалось бы, имелись определенные основания, поскольку за истекшие десять лет ей — из-за неспособности нормально функционировать — пришлось сменить массу мест работы и специальностей. Но в то же самое время было ясно, что при той степени беспокойства, которая ей свойственна, Алисе было почти невозможно хорошо функционировать. Она попала в порочный круг. Беспокойство не позволяло ей удержаться на работе, а потеря работы, в свою очередь, способствовала росту ее беспокойства. Попав в этот капкан, Алиса превратила свою жизнь в отчаянную борьбу за выживание.

Путеводной нитью к разрешению ее конфликта было собственное заявление Алисы о том, что в отроческие годы она пыталась быть идеальной. Это усилие провалилось — что было неизбежным, поскольку никто не может быть идеальным. Но как только Алиса переставала стремиться к идеальности и совершенству, она тут же начинала воспринимать себя как ничего не стоящую и беспомощную особу. Это был настоящий ад, и я могу понять ее отчаянное стремление вырваться и освободиться. Но как? Попытки помочь ей стать сильнее, чтобы она могла еще усерднее стараться стать идеальной, привели бы только к дальнейшим осечкам и, соответственно, к еще большему отчаянию. Любые ее усилия в этом направлении, любые старания были обречены на неудачу. Прекращение попыток измениться, приятие себя такой, какая есть, внушало Алисе страх, но это был единственный путь, ведущий к душевному здоровью.

Первое, с чем Алисе следовало сразу же согласиться, был факт ее несчастья, который невозможно было отрицать, а также жгучая необходимость плакать. Когда я довел это до ее сведения, она ответила, что и так много наплакалась в своей жизни. Такой ответ почти стандартен и, несомненно, правдив, но встает единственный вопрос: насколько глубоким и горьким был ее прежний плач? Если плач столь же глубок, как испытываемая боль и печаль, то он полностью высвобождает человека. Боль сидела у Алисы глубоко в животе, пребывая в связи с ее кишечными неприятностями, но она ощущала ее и в области диафрагмы, где эта боль была обязана своим появлением полосе напряжения, которая не позволяла ни ее дыханию, ни плачу проникать глубоко в брюшную полость. А ведь это именно та зона, где располагаются наши наиболее глубокие чувства: наша самая бездонная печаль, наш самый сильный страх и наша наиболее всепроникающая радость. Ощущение сладостного жжения, которое сопутствует подлинной сексуальной любви, тоже воспринимается где-то глубоко в нижней части живота и кажется каким-то жаром, который вот-вот готов охватить и растопить все тело. Приятные ощущения в животе испытывают и дети, раскачиваясь на доске или на качелях, что, как известно, доставляет им огромное удовольствие. Но живот, являясь средоточием наслаждения и радости, одновременно представляет собой то место, где ощущается печаль кромешного отчаяния, возникающего тогда, когда радости не было и нет.

Чтобы обрести столь ценимую всеми нами радость, Алиса должна была настежь открыться собственному отчаянию. Если бы она сумела расплакаться от глубокого отчаяния, то смогла бы затем и испытать радость, которая придает жизни каждого человека ее подлинный смысл. Хотя мы должны признать, что в отчаянии есть много пугающего, нужно отчетливо осознавать, что оно берет свое начало в прошлом, а не в настоящем. Алиса пребывала в отчаянии, поскольку была не в силах стать совершенством и завоевать тем самым одобрение и любовь родителей. Владевшее ею отчаяние продолжало существовать и в настоящем, поскольку она до сих пор продолжала войну с целью преодолеть то, что считала собственными недоработками, слабостями и промахами, и наконец завоевать ту самую недостижимую любовь. В результате Алиса старалась преодолеть обстоятельства и победить свое отчаяние, что было неосуществимо, потому что отчаяние являлось ее подлинным, реальным чувством. Разумеется, человек может отрицать собственное отчаяние и жить иллюзиями, но такая концепция неизбежно развалится, а ее носитель погрузится в депрессию. Можно пытаться подняться выше отчаяния, но это приведет к подрыву собственного ощущения безопасности; с другой стороны, можно, напротив, принять и понять свое отчаяние, и только это избавляет человека от страха.

Принять собственное отчаяние означает почувствовать его и выразить данное чувство в рыданиях и словах. Плач представляет собой «выступление» тела с заявлением; слова исходят от разума. Если эти два проявления надлежащим образом совмещаются, то они способствуют интеграции тела и разума, что облегчает чувство вины и споспешествует свободе. При этом важны правильные слова. Ключевой является фраза «Нет никакого толку». «Нет никакого толку стараться; мне никогда не завоевать твоей любви», — вот формулировка, выражающая понимание того, что отчаяние представляет собой результат прошлого опыта. Однако большинство пациентов проецируют свое отчаяние в будущее. Когда они впервые ощущают собственное отчаяние, то часто это выражается примерно такими словами: «У меня никогда не будет того, кто бы полюбил меня» или «Мне никогда не найти себе пару». Они не понимают, что человек не может найти для себя любовь, как бы упорно он ни искал, и что чем больше в человеке отчаяния, тем меньше шансов, что другой человек откликнется на его зов положительными чувствами. Истинная любовь — это возбуждение, ощущаемое человеком в предвкушении того наслаждения и радости, которые ему предстоит испытать в результате близости и контакта с другим человеком. Мы любим тех, с кем нам хорошо; мы избегаем тех, чье присутствие болезненно для нас.