— Те, кто со мной, меня знают.

— Придет время, и ты узнаешь.

— У Сосновского в каталажке?

— Это из головы выкинь. Должен ты мне поверить.

— На слово?

— Вот именно. А на что еще? Бумажки мне и немцы изготовить могут.

Трудно было решиться Константину.

— Что значит — быть в распоряжении?

— Прежде всего не подставлять голову без надобности.

— Не понимаю. Сложа руки сидеть?

— Не беспокойся. Санаторного режима у тебя не будет. Но вспышкопускательство прекрати.

— Вспышкопускательство?

— Да, вредную самодеятельность. Для примера скажу: если бы ты меня застрелил, сорвал бы дело гораздо более важное, чем покушение на пронафталиненного старикашку.

— Этот старикашка подписывал списки всех казненных.

— Другого найдут, и он подпишет. Невелика потеря для великой Германии. Дерьмо, знаешь, всегда находится, когда в нем нужда возникает. Уничтожать нужно в первую очередь тех, кто с оружием против нас сражается.

— Я что, против?

— Не против? Ну и за то спасибо, — усмехнулся Шумов. — Значит, договорились?

— О чем?

— О порядке работы.

— Не много я от вас услышал.

— Пока хватит. Все равно полного доверия твоего я еще не заслужил.

— Это точно.

— Вот и давай ограничимся разговором предварительным. Пока тебе следует знать вот что: я здесь оказался не случайно. Это первое. Дело предстоит сделать большое. Это второе, но главное. Те, кто помочь мне должен был, висят под Александровской аркой. Значит, помогать будешь ты. И твои ребята тоже, но им пока ни слова. Это приказ. Сейчас вам следует затаиться и сидеть по-мышиному, поджав хвостики. Облавы будут, провокации, слежка и прочая музыка. Старикашка может нам всем еще боком выйти… Насчет отца. Если будет разговор обо мне, сволоч и без зазрения совести…

— Отцу не доверяете?

— Не доверяю.

— Батя не предатель.

— Но ты-то от него дела свои скрываешь?

— Не потому, что боюсь. Дороги наши разошлись, но любит он меня.

— В том-то и дело.

— Не совсем понимаю.

— Что тут понимать?… Отец хочет, чтоб ты живым остался. Мне не верит. Знает меня. Боится, что я тебя под огонь подставлю. И он прав, к сожалению. Поэтому, чем меньше знать будет, тем ему спокойнее. И нам. Отец твой, когда из равновесия выходит… — Шумов не смог подобрать подходящих слов. — Ну да знаешь сам.

— Плохо я его знаю.

— Плохо?

— О прошлом он со мной никогда не говорит. Какой он был?

— Такой, как ты, — смелый очень…

— Что вы сказать хотите? Осуждаете?

— Нет. Я вас сравнивать не хочу. Да и что толку… Вот выживем, победим, тогда и потолкуем о том о сем…

— А сейчас?

— Сказал я уже. Когда ближе к тебе присмотрюсь, получишь распоряжения конкретные.

— Ладно. Но учтите: долго я без дела сидеть не могу. Я все-таки вроде дезертира. Мне кровью смывать надо… Ребята из моей эскадрильи там, на фронте…

— Понятно. Не беспокойся. В старых девах не засидишься. Можешь быть свободен, товарищ старший лейтенант. Отбой воздушной тревоги. Отдыхай.

Константин встал.

— А вы кто по званию?

— Андрей Николаевич меня зовут.

— Ясно.

— Да… Еще одно. Кто тебя в театр взял?

— Это по случаю.

— Все-таки?

— Прима нынешняя слово замолвила.

— Знала тебя?

— Да как сказать… Я до войны в поклонниках ее числился. Букетики приносил.

— И все?

— Все.

— А сейчас?

— Тем более.

— Почему?

— Как — почему? Сволочь она.

— Уверен?

— Спросите у фрицев, с которыми она спит.

— Хорошо. Спрошу при случае.

Константин вышел, а Шумов вынул из-под подушки парабеллум, поставил на предохранитель и задумался, заложив руки под голову.

Вот как сошлись они с Константином Пряхиным, и, лежа в темноте в маленькой жарко натопленной комнатке, Шумов пытался оценить сложившуюся обстановку, размышлял…

С одной стороны, пришло почти невероятное везение: после гибели людей, к которым он так трудно добирался, выйти на организованную группу, да еще с человеком, работающим в театре, во главе, — это многого стоило. С другой стороны, пугала безрассудная смелость Константина, очевидные черты упрямого, своевольного пряхинского характера. Шумов знал, что смельчаки такого рода бывают не только отчаянно храбры, но и излишне доверчивы, потому что склонны переоценивать свои возможности и знание людей. Посвящать Константина в план взрыва было опасно. Но другого человека рядом не было, а в одиночку ему не справиться. Значит, без риска не обойтись. Прежде всего предстояло побольше узнать о группе Константина. Но убедил ли он Пряхина-младшего в том, что он именно тот, за кого себя выдает? Потребуется время, чтобы закрепить взаимное доверие, а время не ждет. Фронт уперся в Волгу и Кавказ, да и от Москвы не так уж далеко, несмотря на зимние прошлогодние успехи. Медлить недопустимо и опасно к тому же…