— Этого я не видел.

— Берит подарила. Снимок сделан в начале третьего класса.

Тор поставил чашку на стол и пересел на кровать. Близко-близко к Йилл.

— У нас такой невинный вид! — воскликнула та, глядя на фото. — Смотри, какие милые маленькие девочки. Но это лишь видимость. Как ты думаешь, все дети жестокие? Я много об этом думала. Неужели дети лишены сочувствия? Нет, вряд ли. Дети могут пожалеть того, кто попал в беду. Но не ровесников. Или это только мы были такими зверенышами? Берит, я и еще одна девочка, ее звали Герда. И еще другие — да нас было много… знаешь, у Жюстины не было друзей. Она все время таскалась за нами. Гордости ни на грош. Она всегда была одна. Ее настоящая мама умерла прямо у нее на глазах, дома. Жюстине было всего четыре года. Разве одной этой травмы не достаточно? Зачем было вдобавок изводить ее? Зачем добавлять мучений, когда их и так немало?

Тор осторожно обнял Йилл за плечи.

— Думаю, такое повторяется из поколения в поколение, во всех уголках света. В нашей школе было то же самое. Точнее, в школах — иногда я жил у бабушки с дедушкой.

— Ой! И каково это?

— Наверное, меня должны были дразнить, ведь я говорил на другом диалекте, стокгольмском. А когда возвращался в Стокгольм, то говорил как дети в Буртрэске. Но я умел драться, вот в чем дело. Меня уважали.

Йилл с трудом представляла себе Тора в роли драчуна.

Она прильнула к нему и закрыла глаза.

— Хорошая у нас получилась поездка, — раздавался его голос поверх ее головы. — Йилл, я…

Йилл притянула Тора к себе, укутала обоих одеялом.

— Нам надо отдохнуть, — прошептала она. — Нам обоим нужно отдохнуть, и тебе, и мне.

Дни пошли ветреные и дождливые, вода чернела и гневно пенилась. Она подумала, что лодку надо бы вытащить на сушу, нельзя оставить, как в прошлом году.

Ханс-Петера ее вылазки все сильнее раздражали.

— Не выходи больше на этой чертовой лодке, она скоро развалится.

Хорошо, не буду, только сегодня… и, может быть, завтра… не готова еще прекратить слежку.

Когда Ханс-Петер уснул, она надела спасательный жилет и села в лодку. Вода волновалась, летели брызги, и целые фонтаны перехлестывали через борт. Она крепко сжимала весла. Грести и маневрировать было трудно. Жюстина вспомнила большой папин катер — она научилась им управлять, но однажды в ночь летнего солнцестояния катер, пришвартованный у пристани, протаранила моторка. За штурвалом был пьяный мужчина, надолго угодивший в больницу.

Ремонтом катера Жюстина так и не занялась. Ей вполне хватало лодки.

Где-то здесь? Она не знала толком, думала, что помнит, но всякий раз находила новое место. Бросила якорь, тот плюхнулся в воду глухо, словно нехотя. Вынула из воды весла, осторожно, чтобы не выскользнули из уключин. Не дай бог потерять! Подумать только — дрейфовать тут без весел, рискуя перевернуться в любой момент… Она нервно затянула шнурки спасательного жилета.

Замерзнет ли озеро в этом году? Так, как замерзло в тот раз? Все становится проще, когда лед закрывает, запирает на замок воду. Тогда она чувствует особую свободу, может расслабиться совсем иначе, глубже. Но и тогда остаются опасности. Сверкающе-солнечными зимними днями любители подледного лова часами сидят у лунок. От этого Жюстина теряет покой, не отходит от окна библиотеки, следит в бинокль за малейшим движением.

Большую часть времени ей удавалось отгонять этимысли, но иногда вопросы назойливо шныряли в голове, принимая в конце концов форму слов. Как долго человеческое тело разлагается в пресной воде? А пластик, ткань, дерево? Сколько времени потребуется, чтобы следы окончательно размыло? Чтобы сомнения рассеялись? Остов финских санок может лежать десятилетиями, пока его не разъест ржавчина. А зубы, кожа, волосы?

Тело она привязала бечевкой. Обычной бечевкой. Плюс шарф, повязанный вокруг шеи Берит. Как долго бечевка будет удерживать тело на санках?

Порой она видела глаз — свешиваясь через борт лодки до самой воды, становясь на колени так, что жесткие, мокрые перекладины на дне лодки врезались в колени. Выпавший, выплывший из глазницы глаз, замерший взгляд сквозь водоросли и тину. Жюстина смотрела в ответ, заставляла себя, чувствуя, как желудочный сок поднимается вверх, к глотке.

Вот, здесь. Как отметить?

Вода, куда ни глянь. На воде трудно определить расстояние. К тому же на следующее утро глаз мог оказаться в другом месте и выглядывать — горестно, пусто — из-под камней. Жюстина шмыгнула, сглотнула, ощутила боль в груди. Стая птиц с криками пронеслась над лодкой, Жюстина присела и сжалась.

Ханс-Петер проснулся. Впереди свободный день. В халате спускаясь по лестнице, он заметил мокрую куртку и нахмурился.

— Доброе утро, — сказала Жюстина.

— Я просил тебя не трогать лодку.

— Это не опасно, — сухо отозвалась она.

— У меня другое мнение на этот счет.

— Ханс-Петер, я выросла на берегу озера, вода — часть меня.

— Но я боюсь, неужели ты не понимаешь? Твое поведение меня пугает.

На это нечего было ответить.

Птица пролетела через холл, опустилась на полку для шляп, сделала пару шажков. Ее переселили в дом, заметив, что птица предпочитает надежные стены. Поджав одну лапу, она стала чистить перья, аккуратно перебирая их клювом.