— Похоже, он тебе приглянулся, — со сдержанной иронией заметил мой собеседник.

— Я от него в восхищении, Стэндард! Хотелось бы мне быть Гобоем.

— В самом деле? Жаль: в мире ведь только один Гобой.

Эти слова побудили меня задуматься, и дурное настроение вновь овладело мной.

— Его редкая жизнерадостность, — произнес я, саркастически усмехаясь, — проистекает, на мой взгляд, скорее от счастливого стечения обстоятельств, нежели от счастливого характера. В здравости суждений ему не откажешь, однако величайшее здравомыслие способно обходиться без возвышенных дарований. Более того, я убежден, что в иных случаях здравомыслие как раз и свидетельствует об отсутствии таланта, а жизнерадостность и подавно. Обделенный божьим даром, Гобой благословен во веки веков.

— Вот как? Значит, по-твоему, на гения он не похож?

— Что! На гения? Этот толстенький коротышка — гений? Нет-нет, гений должен быть худ, подобно Кассию [3] .

— Вот как? Ну а если все-таки Гобой некогда был гениален, но со временем от гениальности, по счастью, избавился — и в конце концов растолстел?

— Гению избавиться от гениальности — все равно что умирающему от скоротечной чахотки избавиться от чахотки.

— В самом деле? Твои суждения довольно решительны.

— Послушай, Стэндард! — воскликнул я с нарастающим раздражением. — В конечном счете, твой весельчак Гобой для нас не пример и не образец. Способности у него посредственные, ясность суждений — от ограниченности, безмятежность чувств — от их умеренности, живость темперамента — от природы: так возможно ли видеть идеал в Гобое человеку столь порывистому, как ты, или такому честолюбивому мечтателю, как я? Ничто не соблазняет его выйти за привычные рамки, ему не приходится бороться с искушениями. По натуре к душевным потрясениям он не способен. Вот если бы его подстрекало честолюбие, если бы он хоть однажды услышал овацию или вкусил горечь пренебрежения — он был бы совсем иным, твой Гобой! Смиренный и безропотный, он вместе с толпой свершает свой путь от колыбели до гроба.

— Неужто?

— Ты как-то странно все время меня переспрашиваешь…

— А тебе не доводилось слышать о юном Бетти [4] ?

— Об английском вундеркинде, который встарь вытеснил из Друри-Лейн [5] семейство Кемблов и Сиддонс [6] и свел весь Лондон с ума от восторга?

— О нем самом, — подтвердил Стэндард, все так же неслышно барабаня пальцами по столу.

Я смотрел на него в растерянности. Казалось, он почему-то таит от меня то ключевое слово, которое разрешило бы наш спор, а юного Бетти упомянул только затем, чтобы еще больше меня запутать.

— Да что, во имя всего святого, может быть общего между гениальным Бетти — этим двенадцатилетним мальчиком, чудом природы — и бедным тружеником Гобоем, обыкновеннейшим американцем сорока лет от роду?

— Решительно ничего. Навряд ли они вообще встречались. К тому же юный Бетти, по всей вероятности, давным-давно умер и покоится в земле.

— Тогда с какой стати вытаскивать мертвеца из могилы за океаном — чтобы вовлечь его в наш спор?

— Это я по рассеянности. Покорнейше прошу прощения. Что еще ты мог бы сказать о Гобое? Пожалуйста, продолжай. По-твоему, гениальностью он никогда не обладал, слишком доволен жизнью, счастлив и чересчур толст для гения, не так ли? По-твоему, он не достоин подражания? Не может служить уроком непризнанному дарованию, отвергнутому гению или тому, чья тщеславная самонадеянность была осмеяна, — а разве все эти судьбы не сходны между собой? Ты восхищаешься веселостью Гобоя и в то же время презираешь его заурядность. Бедняга Гобой! Как грустно, что даже твоя веселость рикошетом навлекает на тебя презрение!

— Я не говорю, что презираю его, — ты несправедлив. Я только хочу сказать, что для меня он — не образец.

Послышались шаги: я обернулся и увидел Гобоя. Он с довольным видом снова уселся на свое место.

— Я опоздал на свидание, — заговорил он, — и подумал, что лучше будет вернуться к вам. Однако вы тут засиделись! Пойдемте ко мне! Это всего в пяти минутах ходьбы, не больше.

— С условием, что вы сыграете нам на скрипке, — заявил Стэндард.

«На скрипке!» — чуть не воскликнул я. Так он, оказывается, еще и скрипач?! Что ж, стоит ли тогда удивляться тому, что гениальность не снисходит к смычку бог весть какого-то там скрипача? Хандра моя все усиливалась.

— Готов играть для вас, пока вам не надоест, — ответил Гобой. — Пойдемте!

Вскоре мы поднялись на шестой этаж дома, похожего на склад, в боковой улочке, примыкающей к Бродвею. Мебель в комнатах стояла такая разнородная, как будто попала сюда с нескольких аукционов по продаже старых вещей. Тем не менее обстановка подкупала опрятностью и уютом.