Шрифт:
— Ага! Теперь, погоди, я из тебя душу вытряхну!
Ленин обратился к окружавшим его людям, смотревшим на него с восхищением, страхом и восторгом, и твердо сказал:
— Пролетариат должен повергнуть своих врагов, которые издевались над ним! Это сделает правительство, которое выберете вы, товарищи! Я понимаю, что каждый может отомстить буржую за тяжелое оскорбление. Своим мы простим все прегрешения, буржуям — ни одного!
— Смерть буржуям! — крикнул Троцкий.
— Смерть слугам буржуев — чиновникам и офицерам! — добавил Зиновьев.
— Смерть! Смерть! — донеслись из толпы разъяренные голоса.
— Если такова ваша воля, товарищи, братья дорогие, поступайте так, как вам подсказывает ваша пролетарская совесть! — перекричал эти голоса хриплый крик Ленина. — В этой совести таится великая мудрость. Вот, чувствую я, что вы думаете в этот момент: как же я буду убивать всех чиновников и офицеров? Ведь среди них могут оказаться сыновья рабочих, крестьян?
— Это правда! Ясное дело, что мы так и думаем! — раздались растерянные голоса.
— Вы уже нашли ответ в своей совести. Я ее слышу. Есть наши чиновники, наши офицеры, которые вышли из пролетариата и будут пролетариату служить. Но есть и такие, которые всех угнетали, они осыпаны царской лаской, орденами, деньгами и землей, которую забрали у вас! Этим — смерть! Смерть князьям, богачам, генералам, которые смотрят на нас как на грязную скотину! Этим — смерть!
Толпа, как куча листьев, уносимых ветром, сорвалась с места. Они бежали к воротам крепости, ревя:
— Смерть князьям, богачам, генералам! Смерть угнетателям!
— Самосуд… террор… — прошептал Троцкий, дергая себя за черную бородку.
— Самосуд!.. Террор! — повторил Ленин. — Мы не можем терять времени. Ряды врагов революции должны быть разбиты!
Заурчали подъезжающие машины.
Ленин, комиссары и солдаты эскорта садились в авто.
Они выехали из ворот крепости.
В нескольких шагах от нее большая группа людей кого-то избивала. Поднимались и опускались кулаки. Толпа металась и перешла с тротуара на проезжую часть.
Ленин поднялся в машине.
Он увидел какого-то маленького, седого, как голубь, старичка.
На нем был генеральский плащ с красными петлицами и золотыми, с серебряным зигзагом, погонами — признаками отставного офицера.
Седые волосы уже в нескольких местах пропитались кровью.
Старик постоянно сгибался под наносимыми ударами и шатался, теряя сознание. Ему не разрешали упасть и били, пинали, дергали.
Ленин задумался и нахмурил брови.
Потом все же сел и махнул небрежно рукой, прошептав:
— Их первый день… день гнева…
Он больше не оборачивался. Автомобиль быстро ехал по набережной.
Перед дворцом великого князя Николая Николаевича ватага подростков бросала камнями в большие окна первого этажа, а другие сбегали по ступенькам, вынося украденные вещи.
— Их первый день… — повторил Ленин.
Прищурив глаза, он принялся считать развевающиеся над домами, дворцами и зданиями учреждений красные флаги и внимательно присматриваться к толпам возбужденных, бегущих в разных направлениях и размахивающих руками прохожих. Там и тут стояли патрули и небольшие отряды солдат с красными лентами на рукавах, рядом — группы вооруженных рабочих.
Откуда-то издалека доносился стрекот пулемета и винтовочные залпы.
Это было последнее эхо угасающей битвы за власть в столице, последние мгновения защитников правительства Керенского, который, переодевшись в крестьянку, метался вокруг Петрограда, напрасно ища верные полки для освобождения предательски оставленных коллег-министров.
Ленин сказал Халайнену:
— Товарищ, прикажите ехать на главный телеграф! Я должен знать, как обстоят дела в Москве.
Глава XXI
В пригороде Пески, окруженный старыми липами, возвышается красивый дворец. Здесь же церковь, построенная для царицы Елизаветы знаменитым Растрелли.
Много всякого видели стены Смольного дворца.
Романы и гордые мечтания царицы; молитвы набожных монашек, которым со временем отдали это прекрасное здание, а позже монотонная жизнь молодых аристократок, так называемых «благородных девиц»; в этот период, согласно придворным слухам, сюда не раз наведывался Александр II, имевший ключ от боковой калитки бывшего монастыря, — все это минуло, и теперь над зданием развевалось красное знамя — символ революции.