Увидев его, они начали махать красными обрезками бумаги и скандировать:

— Да здравствует Ильич!

Донеслось пение «Интернационала».

Ленин выступил с речью, глядя на эту ватагу утомленных, ленивых и больных детей:

— Молодые товарищи! Вам предстоит закончить то, что начали строить мы: строить счастье для всего человечества. Помните об этом всегда, не тратьте усилий на привязанность к родителям, братьям, друзьям. Забудьте о любви к Богу, которого придумали обманщики-попы. Все сердце, всю душу отдайте борьбе за счастливый мир!

— Да здравствует Ленин! Ленин — наш вождь и отец! — изо всех сил крикнули воспитатель и учительница.

Дети выкрикивали что-то непонятное, злобно смеялись и толкались локтями.

Ленину показалось, что он услышал тонкий голос девочки:

— Отец, а не кормит!.. Все картошка и картошка… Черт ее побери!

Делегация с криками покинула дворик Кремля, не оглядываясь на стоявшего на балконе Ленина.

Дети шли через весь город.

По дороге они воровали с лотков яблоки, огурцы и хлеб; выкрикивали непристойные слова и постоянно разбегались в разные стороны. Один из мальчишек запустил камнем в витрину магазина. Девочка лет тринадцати, заметив проходившего рядом красного офицера, потянула его за рукав и прошептала, бессовестно глядя ему в глаза:

— Дай рубль, тогда пойду с тобой…

Наконец они пришли в приют.

Это был небольшой дворец, покинутый владельцем и реквизированный властями. Над фронтоном, опирающимся на четыре колонны, висел белый транспарант с надписью: «Детский приют имени Владимира Ильича Ленина».

За деревья парка и высокие дома садилось солнце.

Дети шумно вошли в прекрасный некогда зал. Теперь в нем царили разруха, духота и грязь. Выщербленные пулями стены лоснились от жира и пестрели коммунистическими лозунгами, которые были перемешаны с мерзкими надписями; вокруг тянулись широкие, ничем не застеленные, пыльные, заваленные мусором, со следами грязных ног нары.

Воспитатель зажег керосиновую лампу, а один из мальчиков поставил на стол миску отварной картошки.

— Сволочи! — проворчал сидящий на нарах подросток. — Их только на картошку хватает! Чтобы их черная смерть задушила!

После ужина мальчики и девочки полезли на нары, подстилали под голову свернутые лохмотья, проклиная и ругаясь при этом.

В комнату бесшумно проскользнула девочка лет четырнадцати. Она была одета лучше, чем остальные дети.

Она молчала, глядя строго и внимательно карими глазами.

— Где же ты, Любка, шлялась? — крикнул ей почти голый, бессовестно развалившийся на нарах подросток. — Если будешь мне изменять, зубы повыбиваю!

Он сплюнул и омерзительно выругался.

Любка, не отвечая, разделась и тихо втиснула свое ловкое тело между подростком и лежавшей калачиком девочкой.

В зале повисло молчание.

Доносилось только громкое дыхание засыпавших и уже спящих детей.

За печкой скрипел сверчок.

Где-то недалеко, жалобно и тонко поскуливая, завыла собачка.

Тишину прорезал свистящий, прерывистый шепот:

— Ну, ну, Любка…

— Отстань от меня! — просила девочка.

— Я истосковался по тебе… ну, не сопротивляйся… чай не первый раз… Любка, ты самая любимая… Поцелуй… не сопротивляйся!

— Отстань от меня, — горячо прошептала она. — Не могу я сегодня, Колька!.. Я с мамой в церкви была… Мессу епископ служил… все пели… Я расплакалась…

— Глупые бредни!.. — рассмеялся Колька. — Вера — это опиум для людей… отрава. Ну, иди же… иди…

— Не хочу! Ты что не понимаешь, что сегодня я не могу? — грозно воскликнула она.

Они принялись бороться, тяжело дышать и метать проклятия.

Недовольно ругаясь, начали просыпаться дети.

— Не дадут поспать псы поганые!

Колька впал в бешенство.

— Ага! Вот ты какая? — крикнул он. — Да плевать я на тебя хотел, плюгавую! Нос она задирает… Обойдусь без тебя, но ты, падла, еще меня вспомнишь! Манька, ко мне!

Какая-то голая фигура, схватив грязные лохмотья, перепрыгнула через лежащих детей и со смехом упала на нары рядом с подростком.

— Пускай эта потаскуха смотрит, как любят друг друга честные коммунисты! — крикнул Колька, обнимая девчонку.

Дети поднялись со своих мест и окружили мечущиеся тела товарищей. Их глаза блестели, они сжимали зубы и громко дышали.

Только после полуночи в «детском приюте имени Владимира Ильича Ленина» наступила тишина. Спали все.

Только одна свернувшаяся под дырявым грязным одеялом фигура тихонько плакала, вздымая плечи и жалобно вздыхая.

Это была Любка.

Она предчувствовала что-то нехорошее и была оскорблена в чувствах, которые охватили ее в церкви, где таинственно горели желтые языки восковых свечей, звучали голоса хора, а добрый седой епископ распевно и трогательно говорил: