Его мысли прервал насмешливый голос Федоренко:

— Скажешь, девка, кто послал тебя стрелять в вождей народа?

Она замерла в неподвижной позе и молчала как камень, светясь таинственной белизной мрамора.

— Если не расскажешь о других преступниках, то умрешь в муках! — воскликнул жандарм и, подбежав к девушке, принялся пинать ее, трясти за груди, вырывать волосы и плевать в лицо.

— Жидовка, вражья кровь! Ты… ты…

Из его уст сыпались страшные, отвратительные слова, разлетавшиеся как брызги вонючей, гнилой жидкости.

Дора Фрумкин даже не подняла глаз. Она молчала, как будто жизнь уже покинула ее тело и была похожа на бесчувственную, безразличную ко всему глыбу.

Федоренко вернулся на свое место и ударил кулаком по столу.

— С этой девкой нам никак не справиться, — прошептал он. — Эй, кто-нибудь! Приведите сюда арестованную из седьмой камеры!

Ни на кого не обращая внимания, он ходил по залу и угрюмо бранился.

Привели старую еврейку. Двое китайцев держали ее за руки.

Увидев стоящую нагую девушку, старуха внезапно опустилась на пол, издав протяжный стон:

— Дора…

— Мина Фрумкин! Как мать обвиняемой в покушении на жизнь товарищей Ленина и Троцкого, советую вам уговорить дочь, чтобы рассказала нам правду, иначе ее ждет ужасная смерть!

Старая еврейка стонала, вонзая отчаянный, горящий взгляд в замершее, неподвижное лицо девушки.

— Дора… доченька! — рыдала она.

Веки девушки дрогнули, по обнаженному телу прошла судорога.

На мгновение, короткое, как гаснущая в темноте искра, открылись пылающие глаза, загорелись зрачки и исчезли за густыми длинными ресницами.

В одном этом взгляде был и ответ и приказ. Хватаясь за седые волосы, мать раскачивалась и глухо, жалобно завывала:

— А-а-а-а!

— Может, Мине Фрумкин что-то известно о покушении? — спросил Дзержинский, зажимая дрожащее от конвульсий лицо и подергивая себя за бороду.

— А-а-а-а! — стонала старая еврейка.

— Поставьте эту ведьму и заставьте смотреть! — крикнул Федоренко.

Солдаты подняли Мину Фрумкин, а толстая, красная Мария Александровна потными пальцами раскрыла ей веки.

Федоренко кивнул китайцам.

Они подтолкнули Дору к стене. Четверо солдат распяли ее, а еще двое, достав ножи, встали рядом, ожидая сигнала судей.

— Приступайте! — рявкнул жандарм.

Они набросились на обнаженное тело, как хищные звери.

Раздалось тихое, пронзительное шипение и резкий скрежет зубов.

Китайцы отбежали с хриплым смехом и визгом.

На стене белело голое тело девушки, а по нему из отрезанных грудей стекала кровь…

— А-а-а-а! — завывала мать, вырываясь от державших ее солдат.

— Кто послал тебя на убийство? — спросил Федоренко.

Молчание. Только Мина Фрумкин, словно голодная волчица, выла все жалобней, а дыхание Доры стало свистящим и хриплым.

— Дальше! — бросил Дзержинский.

Китайцы ударили ножами в глаза девушки. Пламенные, воодушевленные, они расплакались кровавыми слезами…

— А-а-а-а! — металось под сводами отчаянное, безумное стенание старой еврейки.

Хриплое дыхание истязаемой стало еще громче.

— Скажи, кто тебя послал… — начал Федоренко, но его перебил бледный Ленин. Его раскосые глаза метали искры, а пальцы сжимались и распрямлялись.

— Прекратить! — крикнул он не своим голосом, сорвавшись с места.

Федоренко посмотрел на него холодными, насмешливыми глазами и с пренебрежительной учтивостью склонил голову.

— Прекратить! — повторил он.

Один из китайцев ударил ножом.

Голое, окровавленное тело вдруг обмякло, скорчилось и упало на цементный пол.

В тот же момент Мина Фрумкин вырвалась из рук солдат, оттолкнула пытавшуюся ее поймать агентшу и прижалась, вцепившись руками, к мертвому телу дочери.

Жандарм молча взглядом указал на старуху и опустил руку к земле.

Не успели солдаты подскочить к ней, как старая еврейка поднялась и, тряся седой головой, бросила какое-то слово.

На древнееврейском, только одно слово, потому что сразу же за ним на нее обрушился тяжелый удар прикладом. Изогнувшись, мать прикрыла своим телом замученную дочь.

— Твердые штуки… — буркнул Дзержинский, закурив сигарету.

— Мы слишком поспешили… — недовольным голосом заметил Федоренко. — Если бы еще помучить… Мария Александровна привела бы обвиняемую в чувство… мы провели бы еще пару операций… может, она сказала бы сама, или эта… старая кляча.