"Не может быть! ТАК я опоздать не мог!"

Странно, что не воет Ниро.

Посреди узкой комнаты, на стульях, покоился гроб. Лежащего в нём человека почти не было видно из-под белого покрывала и белых полос, обвивающих его голову. Подойдя ближе, Вадим понял, что полосы церковные: в складках пропадал и морщился церковный шрифт… Лицом к покойнику сидела старушка в чёрном, маленькая, со скорбно-сосредоточенным лицом, одетая настолько закрыто, что показалось (а горящие свечи и неожиданно холодный воздух в комнате подтвердили впечатление) — за окнами зима. Старушка вполголоса читала, водя жёлтым пальцем по жёлтым страницам книги на коленях.

— И что теперь? — прошептал Вадим.

Старушка искоса глянула на него и снова опустила глаза в книгу.

"Сядь рядом со мной, левой рукой возьми моё запястье и сиди, пока не поймёшь, что достаточно".

Механически выполняя приказ, Вадим отвернулся от гроба взять стул и поспешил задать ещё один вопрос:

— Но если ты умер, то как же?..

Он замялся, потому что не знал, как выразиться.

"Умерло физическое тело, — понял его голос, — начинается распад тех, которые вы называете астральными, распад и отделение. Объяснять некогда. Времени в обрез… Боишься? Бояться нечего. Это всего лишь плоть. Такая же, как камень, трава или вода".

Пришлось сесть спиной к окну. Неловкая возня с жёсткой тканью (чтица напротив пару раз изумлённо поднимала глаза, но замечаний не последовало) закончилось тем, что Вадим обхватил кисть покойника вздрагивающими от смущения пальцами.

Ничего не происходило. Ниро лёг у ножек табурета, одна его лапа грела кроссовку Вадима. Почти через минуту в комнату заглянул какой-то старик, к нему присоединилась тучная старуха, они поглазели на парня и ушли — судя по грузным шагам, на кухню. Вадим наконец успокоился, перестал думать о неловкости своего положения и ситуации в целом и взглянул на лицо покойного.

Жёлтая маска лица осталась неузнанной. Но едва Вадим попытался представить, как выглядело это лицо живым, его руку, лежащую на запястье покойника, засвербило. Сначала он решил, что рука слишком напряжена — попробуй, расслабься, когда держишь мёртвую кисть!.. Потом пришлось отодвинуть стул чуть назад, к окну, — собственную руку выгнуло так, что Вадим вынужден был опустить в гроб и локоть.

Старушка в чёрном запнулось, но, кажется, сделала для себя вывод, что Вадим — очень близкий покойному человек, отчего и прощается с ним столь своеобразно.

Руку Вадима внезапно стиснуло и прижало локоть к локтю с лежащим покойником. Пришло даже ощущение, что кто-то безжалостно скрутил обе руки, живую и мёртвую, проволокой с колючками.

"Больно! И почему я выполняю все приказы Голоса? Он почти ничего не объясняет. Но ведь и ты не спрашиваешь. Что сейчас происходит со мной? Вот сунут меня в гроб к покойнику и похоронят вместе с ним… И всё-таки… Мысли не те. Такое чувство, либо я думать разучился, либо думать мне не дают. Только начинаю какую-нибудь мысль — и… Господи, а тошно-то как! Надо встать, а то я им весь пол, и себя, и гроб облюю… Почему я сижу здесь, рука об руку с мертвецом? Может, и Голоса никакого не было. Галлюцинация. Слуховая. Фильм ужасов. Через секунду-другую мертвец откроет чёрный запавший рот, и на меня хлынут скользкие чёрные змеи. Эй, давно ли бросил писать стихи и перешёл на ужастики?"

Вызывающая мысль явно хорохорилась. Он уже чувствовал чистый, настоящий до последнего ощущения страх — и не мог пошевельнуться.

Не мог, когда Ниро вдруг встал с его кроссовки и зарычал на дверь.

Не мог, когда за дверью, так и не прикрытой до конца, в коридоре подъезда, послышались шаги. Смешная фраза — "послышались шаги"! В коридоре бесновался гигантский идиот, грохоча по полу гигантской сваей с ближайшей стройки, отчего содрогался весь дом. Тонко и противно задребезжала посуда в старом серванте. Старушка-чтица сбилась и всполошённо уставилась на дверь, быстро-быстро крестясь одной рукой, а другой прижав к себе "Молитвослов".

А за дверью в прихожую жёстко и сухо затрещало. Мгновением позже кто-то слабо вскрикнул и раздался смачный хруст, словно там раздавили огромную муху.

Потом дверь резко распахнулась и ударила по стене

В комнату, кроша и ломая дверной проём, двинулось нечто. Его высота определялась коленными суставами, которые почти упирались в потолок; тело пряталось внутри частокола этих странных, изломанных ног и лишь мелькало и угадывалось в общем движении.

На секунды нечто застыло, и Вадим понял, что перед ним сверхувеличенный макет какого-то насекомого. Не паука — каждая нога чудовища горбилась жёстким мышечным вздутием ("Кузнечика, — отстранённо размышлял Вадим, — зелёного кузнечика, который сидел в траве — представьте себе, представьте себе…"). А макет — потому что конечности отливали холодным металлическим сиянием, хоть и были усыпаны растущими прямо из металла шипами и щетиной.

"Кузнечик", видимо, счёл нерациональным тратить силы и время на полное выворачивание двери в комнату. Со скрежещущим привизгом он развернулся и, притоптывая, ввёл вперёд все свои ноги.

Вадим оцепенел. Последние две ноги "кузнечика" двигались не так слаженно, как остальные. Посреди определённого ритма ходьбы они вдруг начинали судорожно дёргаться, словно что-то встряхивая. Когда "кузнечик" разворачиваться закончил, стало ясно, что те обе конечности вымазаны бесстыдно-алой кровью, а дёргаются они, стремясь избавиться от застрявших в шипах лохмотьев. Лохмотья насквозь пропитались тяжёлой красной влажностью, и в комнате, сухой и душной от горящих свечей, сразу стало трудно дышать.