С последним звоном последнего стеклянного осколка Вадим будто сглотнул слюну. Обнаружилось, что уши у него, кажется, заложены, словно ехал он на большой скорости в машине. И обнаружилось это, когда в тишину с остаточным стеклянным эхом ворвался грохот.

Барабанили и колотили в дверь ванной под аккомпанемент воплей Митьки: "Вадим! Вадька! Открой!" и лая Ниро.

Часть четвёртая.

49.

Вадим откинул крючок, дверь поплыла. Ниро кинулся было в ванную, но вздыбил шерсть на загривке и попятился, недовольно рыча. Никто не обратил внимания на поведение собаки. Кроме Вадима. Он присел на корточки перед Ниро, сжал в ладонях крепкую морду.

— Чего не открываешь? Кричим-кричим! Стучим-стучим! — сердито сказал Митька.

Покалывающий холодок накрыл Вадима: услышал в голосе брата мамины интонации. Это её привычка чуть певуче повторять отдельные слова. Он закрыл глаза и сразу увидел родителей — сначала мама, потом, чуть полубоком, отец.

— И правда, чем это ты так долго занимался здесь? — без интереса разглядывая комнатушку, спросил Чёрный Кир.

— Говорил с богами, — усмешливо сказал Вадим и увидел вытянувшееся лицо Кирилла при взгляде на раковину, полную осколков, а затем на стену.

— Крутой был разговор, а?

— Круче не бывает.

Вадим поднялся с корточек и зашёл в зал. Виктория ещё спала. Кто-то укрыл её, оттянув с диванной спинки покрывало.

Благодаря краткому диалогу с Чёрным Киром, мышцы лица, болезненно закаменевшие, чуточку расслабились. И всё же Вадим чувствовал такое мышечное напряжение, что опасался: ещё немного — и судороги скуют всё тело. Скуют. Слово перевело мысли на бронированную лапу, и он мгновенно ощутил её от кончиков когтей до предплечья. Новая волна напряжения заставила непроизвольно сжать "пальцы" в кулак. Когти царапнули по запястью. Вадим поспешно разжал "пальцы" и огляделся в поисках другого предмета для дум.

Оружие. Хорошая тема. Вадим шагнул к мягкому стулу, на который сложил часть экипировки. И снова застыл. Проклятая лапа не даст нормально воспользоваться всем оружием. Придётся думать, что оставить здесь, дома, а что — взять с собой.

Кто-то сзади похлопал по плечу. Денис.

— Давай-ка я помогу заново разложить вещички.

Вадиму захотелось смолчать, не напоминать, что оружием сможет воспользоваться лишь левой рукой. Захотелось обидеться и сделать кого-нибудь виноватым.

С Денисом неожиданный порыв плаксивости не прошёл: несмотря на молчание Вадима, он сам сообразил снять половину вооружения, бесполезного без действующей правой руки. Остальное он "передислоцировал" для удобства руки левой. Оставил лишь наспинный меч, туманно выразившись — мол, на всякий случай. Каждое перемещение Денис сопровождал объяснением, что и где теперь находится.

Вадим хотел было обидеться на отца Дионисия, что не удалось поплакаться по поводу собственной ущербности, хотел пожалеть себя и быть утешенным. Но внезапно желаемой горечью ему вдоволь насладиться не дали.

Всем вдруг понадобилось что-то узнать у него — так, по мелочи, но Вадима заставили отвечать на пустяковые вопросы, и вскоре он незаметно пришёл в себя.

Правда, нашёлся ещё один распустить нюни — и очень законный: выходя из квартиры на лестничную площадку, он бездумно вытер пот со лба и машинально отметил, что, кажется, заболел. Лоб пылал, и жар чувствовался на расстоянии. Что болен, Вадим мог заметить и раньше, когда мир вокруг превратился в огромную далёкую пещеру, а он сам — в маленького человечка, который продолжает уменьшаться и уменьшаться. С ним так бывало, если он простужался или болел гриппом… Но не заметил. А обращать внимание на высокую температуру, по правде говоря, некогда. И ещё. Вадим устал. От условий странной игры, в которую его втянули без его ведома и согласия. От постоянного проигрывания в уме различных ситуаций, как быть в том или ином случае.

Поэтому он снова шёл по инерции тянущих его событий, покорно и даже чуть посмеиваясь через силу — над собой, себя же уговаривая: "Да ладно, через часок всё закончится. Мы ещё посмотрим, кто кого".

И лишь когда садились в машину Виктории, приведённую Денисом от гаражей, он увидел Митьку, и сердце стукнуло в тревоге: "Ох, не надо бы… Пацан же…"

Из всей компании только Митька выглядел среднестатистическим пацаном, которого родители отправили в магазин за продуктами: по последней моде лохматые внизу джинсы, кроссовки, синяя футболка с белым номером — вызывающим "тринадцать" — и продуктовый пакет, в который Всеслав накидал всю мелочь, не вошедшую в его сумку.

А сумку волхв нашёл шикарную. Не он, конечно, а Митька разыскал — старую пляжную. Мама её сшила и ходила летом на Волгу. Сумка холщовая, вместительная, на длинной ручке. Увидев её, Всеслав пришёл в неистовый восторг. Повесил он сумку — не на плечо, а перекинув ручку-петлю через голову — набок, и со спины стал упорно походить на хиппи-автостопщика или на странника-богомольца из фильмов о старине, чему немало способствовали, естественно, и ремешок в волосах, и просторная рубаха, и льняные штаны. Последние взяли из шкафа Вадимова отца — он надевал штаны во время последнего ремонта в квартире. Всеслава не смутила краска на мятых коленках.