— Позволите? — спросил он.

— Разумеется! — пролепетала она, вздыхая с истинным облегчением.

Все предыдущее показалось ей каким-то кошмаром.

Он прижал ее к себе, и они заскользили по танцполу в быстром танце.

— Не думал, что удастся увидеть вас так скоро, — сказал он с упреком.

— Я же действительно была занята! — сказала Брин.

— Съемками знаменитостей?

— Танцами для видеоклипа Ли. Я еще и танцовщица.

— Готов поспорить, что так, — сказал он с одобрением.

— Как ваша игра? — спросила Брин.

— О, прекрасно. Иной раз попадаешь в песчаный капкан, но, как правило, можно найти выход. Когда вы сможете сделать мои фотографии?

— Я действительно пока не знаю, — сказала Брин извиняющимся тоном. — Я все еще работаю на Ли.

— Ох, — сказал он грустно, поворачивая ее еще раз.

Брин подумала, что быть танцовщицей хорошо — только профессионал удержался бы на ногах после его наклонов и поворотов.

А потом она почувствовала, что он прижимает ее к себе так же тесно, как и Хэммарфилд. Гольфисты — как и политики — рук на привязи явно не держали. Проблема с Уинфельдом состояла в том, что он был слишком быстрым, и она не могла достаточно быстро двигаться, чтобы избежать его вездесущих пальцев.

Ли был рад тому, что игра была для него была естественна, как дыхание, потому что его ум был в смятении.

Ли невыносимо было видеть ее с Хэммарфилдом и с гольфистом. Она была одета в узкое черное шелковое платье, перепоясанное в талии. Шелк изящно облегал ее формы, а когда она танцевала… когда она двигалась… она была такой подвижной, такой гибкой и прекрасной.

И соблазнительной, как роза в полном цвету.

«Не надо смотреть на нее», — подумал Ли. Игра на ударных — это как дыхание, но барабаны сами по себе звучать не будут. И хотя он исполнял эту песню в сотый раз, в таких условиях…

Он не мог оторвать от Брин глаз. И не мог удержать свое раздражение, от которого его сердце было готово взорваться и разлететься тысячами искр. Она смеялась, болтая с гольфистом. Смеялась… и ее глаза радостно сияли.

«Она не твоя собственность», — резко одернул себя Ли.

Но он не мог отделаться от чувства, будто в какой-то мере это было именно так. Потому что он был от нее в совершенном восторге. Ночью в его объятиях она была обнаженным шелковистым волшебством. Видеть, как другой мужчина прикасается к ней… подобным образом.

От всего этого нетрудно было превратиться в дикаря, хотел он того или нет.

Под белой, в рюшах, рубашкой его бицепсы напряглись и вздулись, он допел последние слова песни и закончил ее раскатистой, постепенно затухающей дробью.

Он едва ли расслышал аплодисменты. Нелепо было соглашаться на это выступление. Похоже, ничего полезного сегодня вечером узнать не удастся.

А чего он ожидал?

Чего-то… чего-то, что должно было произойти.

Но ничего не случилось. Кроме того, что его нервы были напряжены до того предела, за которым он уже не мог управлять собой.

— Хэммарфилд интересовался фотографиями, — сказала Брин, когда Ли завел машину.

Было поздно, в отеле оставались только уборщики. А Ли упорно молчал с того самого момента, как она встретила его за кулисами, когда члены его группы собирали свои инструменты.

Ли смотрел на дорогу и в ответ только хмыкнул.

— Ли, ты меня слушаешь? Хэммарфилд спрашивал меня о фотографиях.

— Я слышал. О чем еще он тебя там спрашивал?

— Что? — пролепетала Брин, сбитая с толку враждебностью, которая слышалась в его вопросе.

Он мельком взглянул на нее, потом снова обратился к дороге.

— Я спросил, о чем еще он говорил.

Брин пожала плечами, все еще не понимая, что за зловещие чувства кипят в его душе, но чувствуя, что придется, тем не менее, защищаться.

— Я не помню.

— Понимаю. Трудно расслышать что-то, когда танцуешь так близко.

— Так близко? Это была не моя идея.

— Ага. Не могла ты его чуть-чуть отодвинуть, а?

— Я пыталась!

— Не смеши меня. Когда ты действительно хочешь оттолкнуть человека, у тебя это очень здорово получается. А этот гольфист — что у тебя с ним?

— Майк Уинфельд?

— Так его зовут?

Брин почувствовала, что разозлена не меньше, чем он.