Шрифт:
На постой нас с Цендоржем определили в гостевую избу – примечательное сооружение, двухэтажное, крепкое и основательное, как и все у беловодцев. Заправляла в гостевой избе Прасковья Карповна, пожилая круглолицая женщина, быстрая в движениях и острая на язык. Когда мы прибыли, оказалось, что в большой горнице (а комнаты в нашем временном жилище именовались архаично: светелка, опочивальня, горница) полным-полно народу, все больше молодых девушек. Рассевшись на лавках вдоль бревенчатых стен, они, похихикивая и перешептываясь, поглядывали на нас. Впервые за годы, проведенные на Медее, я обратил внимание, как изменилась женская одежда. Если вначале все ходили кто в чем был – комбинезоны, плащи из спас-комплектов, какие-то хламиды, скроенные на скорую руку из теплоизолянта, то теперь беловодские девицы щеголяли в настоящих платьях, украшенных ручной вышивкой, в вязаных безрукавках, в кожаных жакетиках и стеганых душегреях. Впрочем, ни одна из девушек не забыла, где ей выпало жить – у всех талии были перехвачены широкими поясами и то тут, то там меж вышитых узоров и цветов виднелись кольцевые рукояти звенчей.
Лапин с веселым изумлением обвел горницу взглядом и рявкнул:
– Прасковея! Эт-то что за посиделки?
– Так посиделки и есть, – затараторила хозяйка гостевой избы, знаками показывая девкам, что надо уходить. – Ты, батюшка, сам молодым был, знашь ведь, как оно – собралися, косточки помыли, погадали. А там уж и спать.
– Я те дам – погадали! – Несмотря на суровый тон, Прохор улыбался в усы. – Сколько раз говорено: держать избу в чистоте да в пустоте.
– Чистота да пустота на погосте хороши, – немедленно откликнулась Прасковья Карповна и тут же переключилась на нас: – Гости дорогие! Пожальте, люди добрые! Стол накроем, повечеряем. А может, баньку с дальней дороги? Или сразу в опочивальни?
Мы с Цендоржем замялись. Мимо, шелестя подолами, шмыгали все так же хихикающие девицы.
– Дядька Прохор! Чего ты нас погнал? Может, гостям вон с нами посидеть охота? Может, интересно им, а? – выпалила из девичьей стайки самая бойкая.
– Я те дам – интересно! Хворостиной! И отцу завтра скажу, какие такие предложения его дочь ненаглядная серьезным людям делает! – Прохор уже откровенно смеялся.
– Да ничего я не делаю. Па-адумаешь! – заворчала девушка под смех товарок. – Серьезные люди, тоже мне. Один тощой, второй косоглазый…
– Ефросинья! – рыкнул Лапин, и девки с хохотом выкатились за порог.
За окном немедленно грянул девичий хор. Я вслушался в слова и от удивления открыл рот. Высокий чистый голос Ефросиньи выводил:
Разложила девка тряпки на полу,Раскидала карты-крести по углам,Потеряла девка радость по весне,Позабыла серьги-бусы по гостям…Подруги подхватили:
По глазам колючей пылью белый свет,По ушам фальшивой трелью белый стих,По полям дырявой шалью белый снег,По утрам усталой молью белый сон.Ефросинья снова повела соло:
Развернулась бабской правдою стена,Разревелась-раскачалась тишина.По чужим простым словам, как по рукам,По подставленным ногам – по головам.Хор продолжил:
А в потресканном стакане старый чай,Не хватило для разлету старых дел.Фотографии – там звездочки и сны.Как же сделать, чтоб всем было хорошо-о-о…Ефросинья уже выводила следующий куплет:
Все что было – все, что помнила сама,Смел котейка с подоконника хвостом.Приносили женихи коньячок,Объясняли женихи – что почем.Закончили песню девушки отчаянно:
Кто под форточкой сидит – отгоняй.Ночью холод разогнался с Оби,Вспоминай почаще солнышко свое.То не ветер ветку клонит, не дубравушка шумит…– Откуда они такое знают? – спросил я у Лапина.
– А чего? Народная наша. Почему спрашиваешь?
– Это в конце Великого века написала Яна Дягилева. «Нюркина песня» называется. Я в темной зоне И-нета нашел, когда… Ну, неважно. В общем, была девушка такая. Пела – как дышала. Потом она… погибла, короче.
– Дела-а… – протянул Прохор. – У нас лет десять назад с Новосиба три десятка семей переселились. Они эту песню с собой и принесли. Вона как бывает – песня человека на две с лишком сотни лет пережила, а?
И тут же, спохватившись, кинулся, распахнул окошко и заорал в ночь:
– Глафира! Как до Потеряйки дойдете, скажи Терентию, пусть арбалет возьмет да Фроську проводит! Слышишь, нет?
Из темноты долетели два веселых голоса, прозвучавших практически одновременно:
– Хорошо, дядька Прохор! – это, видимо, Глафира.
– Ой, да не надо. Сама дойду! – это уже Ефросинья.
Лапин, отдуваясь, уселся на лавку.
– Она без матери. Отец день-деньской на руднике. Дальше всех живет, на отшибе. Там через лес тропа. Ну, и грызло шалит в последнее время. А девка хорошая, жалко, если чего случится.
И помолчав, добавил:
– Была б плохая – все одно жалко…