Боевые барабаны свободников загрохотали разом. Установленные гораздо ближе, чем вчера, ракетные станки дали залп, и белые дымные шлейфы на какое-то время закрыли от наших глаз оборонительные позиции. Взрывы и пыль, поднятая ими, довершили дело, и вся прилегающая к скалам часть равнины потонула в сплошной мутной пелене. Когда же она рассеялась, многие из моих бойцов вскрикнули – свободники шли в атаку, и сверху было отчетливо видно, что их сокрушительному натиску мы можем противопоставить лишь растянувшуюся цепочку воинов, засевших во вновь отрытых траншеях.

Но тут в бой вступили пушки дальнего от нас редута, и там наступление свободников сразу захлебнулось. Одновременно огонь открыл и бронепоезд. Его поддержали две оставшиеся паровые пушки Северного редута. Однако вскоре стало понятно, что тут противник решил идти до конца. Не обращая внимания на потери, конница ворвалась в пробитый вчерашними взрывами проем в валу и устремилась к паровым пушкам. Небольшой отряд нашей пехоты, посланный в качестве заслона, кавалеристы авангарда просто обошли, предоставив разбираться с ними своим товарищам из второго эшелона.

Оказавшись в окружении, наши встали в каре и ощетинились копьями. Воздух потемнел от арбалетных болтов, а щелчки выстрелов были хорошо слышны даже здесь, наверху, в башне.

Но передовая группа свободников уже добралась до пушек. Батарея сразу замолчала. Там началась отчаянная рубка, и орудия бронепоезда ничем не могли помочь обороняющим пушки бойцам – слишком велика была вероятность зацепить своих.

– Все, Клим-сечен, плохо совсем. Сейчас они пушки сломают и к воротам пойдут. В спину ударят – всем пропадать. А-е, е… – сокрушался Цендорж, тиская рукоять звенча. С третьего яруса выстрелили из крепостного арбалета в надежде достать свободников, но длинная, полутораметровая стрела, к нашему общему сожалению, упала очень далеко от пробившихся к самым пушкам кавалеристам.

По логике, Прохор Лапин, руководивший войсками там, внизу, должен был отвести бронепоезд и постараться выставить заслон, чтобы не дать свободникам выйти в тыл тем, кто оборонял траншеи. Однако вместо этого лишь небольшие группки наших начали на первый взгляд бестолковое, броуновское движение позади траншей.

– Что они делают?! – вырвалось у меня, но тут одна из таких группок разобралась на пары и быстро стянула присыпанное землей полотнище с укрытого до поры в глубокой яме метательного орудия. А рядом уже открывались другие ямы, и проворные баллистеры загружали большие блестящие медные шары в плетеные чаши баллист.

Двадцать четыре орудия, этакую сюрпризную супербатарею, насчитал я. Видимо, они были заранее пристреляны по квадратам, потому что, выстрелив все разом, накрыли прорвавшихся свободников сплошным ковром из разрывов. Когда легкий утренний ветерок унес дым и пыль, мы увидели, что на месте Северного редута зияют воронки, усеянные трупами прыгунов и телами людей. Пушки, паровая машина, постройки и насыпи – все оказалось перепахано, разбито и засыпано землей. Рассредоточившись на небольшие отряды, кавалеристы свободников отходили. Атака была отбита, но наш северный редут перестал существовать…

Часа через полтора передышки противник нанес массированный ракетный удар по рассекреченным баллистам в нашем тылу. Надо отдать должное ракетчикам свободников – били они точно, и если бы не довольно-таки слабые заряды, находящиеся в боевых частях ракет, нашим пришлось бы туго.

По окончании обстрела конница вновь пошла в атаку – и снова была отбита. Бронепоезд прочно занял позиции на нашем северном фланге, и его паровые пушки били без остановки: Щ-ш-ш-ых! Щ-ш-ш-ых! Щ-ш-ш-ых!

Южный редут оборонялся гораздо успешнее. Несколько раз штурмовые группы свободников пытались подобраться к валам и подорвать их, но наши всякий раз контратаковали, отбрасывая неприятеля.

Ближе к вечеру враг предпринял попытку массированной атаки по центру, надеясь, видимо, прорваться через однажды уже перепаханные ракетами траншеи, но тут из укрытий навстречу смешанной группе войск свободников ударил плотный клин наших бойцов. Он наискось рассек неприятельские порядки, а засевшие в траншеях бойцы из арбалетов перебили оказавшихся в окружении свободников.

С наступлением темноты противник отвел свои войска, и наступило долгожданное затишье.

У нас в башне царило подавленное настроение. Многие рвались вниз, на редуты, в траншеи, но Панкратов наотрез отказался даже говорить об этом.

– Поверьте, друзья, все решится не там, а здесь. Копите злость и силы – они нам понадобятся в самое ближайшее время. А ребята внизу делают свое дело, делают хорошо, и дай им бог стоять как можно дольше.

Ночью Борчик собрал Сокол. Меня туда не пригласили – по новым правилам младшим командирам не полагалось участвовать в стратегически важных совещаниях.

Гриша вернулся с Сокола уже под утро, сердитый и раздраженный.

– Я как сглазил! Представляешь, безопасники хотят отвести все, вообще все войска из предвратных укреплений сюда, в башни и на стену. Говорят, мол, у нас слишком большие потери. А то, что свободники потеряли впятеро больше – это что, хрен собачий? Войны без потерь не бывает. Надо биться, надо стоять насмерть. Включил форсаж – лети, бояться поздно.