– Ты в Бога веруешь? – затвердевшим голосом спросил брат Нефед.

Кабул вспомнил, как просил маму помолиться за него. И молитва помогла!

– Ну… в общем, да…

Брат Нефед усмехнулся:

– «В общем»… Тогда перекрестись, чадо непутевое…

Кабул быстро и неумело перекрестился.

– Не так. Ты же не католик. Надо от правого плеча к левому…

Кабул неловко, но послушно перекрестился, как надо. Брат Нефед вдруг спросил:

– Слушай, ты, может, не крещеный?

– Крещеный. Нам говорили, что в доме малютки крестили всех младенцев, приходил священник.

– То-то же. Небось православный был священник-то?..

– Говорили, что да…

– А больше батюшка не посещал вас в приютах-интернатах?

Батюшка посещал несколько раз. Но Владику Иванову совершенно не запомнились эти визиты. И он промолчал.

– Ладно, со временем просветим твою душу…

Дверь часовни была приоткрыта, из-за нее появились два тощеньких мальчика лет восьми-девяти. Оба курчавые и большеглазые. Остановились, нагнули в полупоклоне головы и глянули вопросительно: можно ли идти дальше? Оба они были в камуфляжных жилетках и таких же пятнистых штанишках. Кабул уже обратил внимание, что старшие ребята в лагере носят рубашки с погончиками и бриджи, а те, кто помладше, – куцые шортики и надетые на футболки безрукавки.

– Что, замаливали вчерашний грех? – ласково спросил инструктор.

– Да, брат Нефед, – бормотнул мальчик с царапиной на переносице.

– То-то же… Слава Богу, что отец настоятель простил вас, а мог ведь и поучить, как заслужили… Ну, ступайте…

Мальчишки сделали два аккуратных шага, а потом подпрыгнули и лихо помчались прочь. Брат Нефед коротко посмеялся и отпустил плечо Кабула. Оба пошли от часовни по песчаной дорожке. Кабул стесненно спросил:

– А чего они такого натворили?

– Да ничего «такого», баловство ребячье. Дежурили на кухне, да сгребли из тазика две горсти земляники, что была приготовлена для пирожков. Невелик грех, однако же сказано: «Не укради»… К тому же запирались вначале, да следы-то на губах и на щеках… Ну и отправились к отцу настоятелю, он в «Прямой дороге» уже много лет главный владыка. Отец Ефрем, а в миру Евсей Краснокутов. Старинная фамилия… Знаешь откуда?

Кабул пожал плечами. Нефед объяснил:

– «Красный» – это понятно. А «кут» на древнем наречии значит «угол». Выходит – «человек из красного угла». Такие углы были самыми почетными в избах…

«Ну и что?» – подумал Кабул. Но хмуро спросил про другое:

– А как он мог их проучить-то? Здесь тоже есть карцер?

– Да что ты, нету ничего такого! У старца Ефрема иное средство, ласковое. Шелковая авоська. Многим известная, кто бывал тут. Если вытянуть ее в жгут, вполне стегучая вещь. Конечно, это скорее для назидания, а не для боли, однако же узелки изрядно жалят ляжечки-голяшечки… – Брат Нефед прервал речь, словно проглотил неразжеванную конфету. Опять заулыбался. И продолжал: – Но авоськой учит лишь сам отец Ефрем и только младших. А для тех, кто постарше, есть крапива. Например, за частое непослушание… А когда серьезный грех – курение или сквернословие – можно и прутом получить. От него немалая польза…

У Кабула стыдливо затеплели щеки, словно его самого только что приговорили к такому наказанию.

Да, бывало, что и в интернате кого-то лупили ремнем или медицинским шлангом. За побеги, за воровство, за всякие неприличные дела. Но такое случалось редко. И тот, кого наказывали, считал себя вправе сопротивляться, вопить и грозить, что пожалуется начальству. И случалось, что жаловался. И одного воспитателя по кличке Тихоблин даже уволили и вроде бы отдали под суд… Кабулу никогда так не доставалось. Только в детприемнике перепало несколько раз от Красавчика Димы, но там была тюрьма, чего от нее ждать! А здесь? Неужели пацаны идут под авоську и прутья послушно, как овечки?

– Крепостное право какое-то, – угрюмо сказал он и решил: «Пусть выгонят…»

Но брат Нефед не обиделся.

– А что плохого в крепостном праве? Думал когда-нибудь? Порядок был, хлеба зрели, Империя побеждала во всех войнах, а народ чтил Бога и своего императора. Каждый знал свое место, и не было бесприютных ребятишек. А сейчас что? Разворовывают страну, расплодили террористов и не могут победить в самых мелких конфликтах. Срам на глазах всего мира…

Кабул не нашел что возразить. В самом деле, то, что творится сейчас, похуже крепостного права… Но воспитывать вот так – скрутить и хлестать беззащитного… Кабулу всегда было тошно думать про такое. В ответ что может быть, кроме ярости?! «Ни за что не дамся, если вздумают…»

Брат Нефед опять положил руку на его плечо. Посмеялся погромче:

– Да ты что закручинился, отрок Владислав? Ты же не собираешься нарушать здешние порядки, значит, минует тебя чаша сия…

Кабул хотел сказать, что боится не за себя, а не нравятся ему эти порядки вообще. Но вдруг заробел. И робость эту оправдал старой пословицей, что в чужой монастырь со своим уставом не суются. «Не нравится – уходи». А куда было уходить? И Кабул успокоил себя догадкой, что брат Нефед просто сочиняет про здешние обычаи. Лагерь-то православный, вот и хочет Нефед показать, что здесь воспитание, как в старинной бурсе…