– Сюда… – Официант указал на длинный коридор. Из коридора они вошли в кухню, облицованную майоликой в марокканском стиле. Из колонок Bang & Olufsen звучали романтические пассажи “Пианино” Майкла Наймана.

Внушительных размеров матрона с каре оттенка махагон орудовала у огня. В центре комнаты, вокруг стола из грубой древесины сидели, Сальваторе Кьятти, белокожая сильфида, дряхлый старик в изъеденной молью колониальной форме, монах и певица Ларита.

То, что было у них в тарелках, весьма походило на ригатони по-аматричански, щедро посыпанные тертым пекорино.

Фабрицио, поборов смущение, произнес:

– Мое почтение.

На Кьятти была куртка из бежевого велюра с заплатами на локтях и рубашка в шотландскую клетку. Вокруг шеи или того, что от нее оставалось, был повязан красный платок. Кьятти вытер губы и распростер навстречу Фабрицио объятия, словно они знакомы тысячу лет.

– Вот и великий писатель! Как приятно видеть вас здесь. Присядьте с нами. Мы тут закусываем по-простецки. Надеюсь, вы не ели на фуршете. Это пускай кушают наши вип-гости, правда, мама? – Он обернулся к толстухе у плиты. Женщина, смутившись, обтерла руки о передник и кивком приветствовала вновь пришедшего. – Мы люди простые. На обед у нас макароны. Возьмите стул. Чего вы ждете?

При первом знакомстве Кьятти показался Фабрицио человеком приветливым, с широкой жизнерадостной улыбкой, но вместе с тем чувствовалось, что он не говорит, а приказывает и не любит, когда ему не подчиняются.

Писатель взял один из стоящих вдоль стены стульев и сел в уголок между стариком и монахом, которые подвинулись, чтобы ему хватило места.

– Мама, положи-ка еды синьору Чибе, да от души, а то у него какой-то обессиленный вид.

Мгновение спустя перед Фабрицио стояла гигантская порция дымящихся ригатони.

Кьятти ухватил бутыль вина и наполнил ему бокал.

– Давайте разделаемся с представлениями. Это… – он указал на высохшего старичка, – великий белый охотник Корман Салливан. Вы знаете, что этот человек был знаком с писателем… Как его звали?

– Хемингуэй… – сказал Салливан и тяжело закашлялся. Кашель сотрясал его, и от одежды поднимались клубы пыли. Придя в себя, он легонько пожал Фабрицио руку. Пальцы у него были длинные, покрытые старческими пятнами.

Чибе белый охотник кого-то напоминал. Ну конечно! Он как две капли воды походил на Эци, симилаунского человека – охотника бронзового века, замороженную мумию которого нашли в альпийском леднике.

Кьятти указал на сильфиду:

– Это моя невеста Екатерина. – Девушка склонила голову в знак приветствия. Она напоминала Снежную королеву из северных саг. Настолько белая, что казалось, она умерла три дня назад. Сквозь кожу просвечивали темные вены. Вокруг плоского лица горела огнем копна ярко-рыжих волос. Бровей у нее вовсе не было, а шея была тонкой, как у гончей. Весила она, должно быть, не больше двадцати килограммов.

Услыхав имя, Фабрицио вспомнил ее. Знаменитая модель-альбинос Екатерина Даниэлссон. Каждый второй месяц ее фотографии заполоняют страницы модных журналов всего мира. Это создание по внешнему облику было полной противоположностью Кьятти.

– А его… – показывая на монаха, – вы, наверное, знаете. Это Золтан Патрович!

Конечно, Фабрицио его знал. Кто ж не знает непредсказуемого болгарского шеф-повара, владельца ресторана “Регионы”? Но вблизи он его никогда не видел.

А он кого напоминает? А, Мефисто, заклятого врага Текса Виллера [20] .

Фабрицио пришлось опустить глаза. Взгляд повара, казалось, проникал ему в голову и читал мысли.

– Ну и наша Ларита, которая сегодня вечером удостоит нас своим пением.

Наконец-то перед Фабрицио стояло нормальное человеческое существо.

“Славная”, – подумал он, пожимая ей руку.

Кьятти теперь показывал на Чибу:

– А кто он, вы знаете?

Фабрицио собирался было сказать, что он никто, но Ларита улыбнулась, обнажив резцы с узенькой щелочкой между ними, и сказала:

– Он самый великий писатель. Автор “Львиного рва”. Чудесная книга. Но моя любимая – “Сон Нестора”. Я перечла ее три раза. И все три раза плакала как дитя.

Тут словно дротик угодил Фабрицио Чибе прямо в грудь. На мгновение ноги перестали держать его, и он чуть не повалился симилаунскому человеку на плечо.

Наконец хоть кто-то его понимает. Это его лучшая книга, чтобы написать ее, он выжал себя как лимон. Каждое слово, каждая запятая дались с немалым трудом. Думая о “Сне Нестора”, он всегда представлял себе такой образ: самолет взорвался в полете, и остатки летательного аппарата разлетелись на тысячи километров по плоской безжизненной пустыне. А он должен собрать все фрагменты и воссоздать фюзеляж. Полная противоположность “Львиному рву”, который родился у него без мук, словно написался сам собой. И все же Фабрицио был уверен, что “Сон Нестора” – его самое зрелое и полное произведение. Однако публика приняла роман, мягко говоря, прохладно, а критики и вовсе разгромили его. Так что, услышав из уст певицы эти слова, писатель не мог не испытать чувства глубокой благодарности.