– А ведь все это из-за тебя, женщина! Что ж ты не вышла ни за нашего Альмо, ни за этого царя Турна? Надо же, столько смертей из-за прихоти какой-то девчонки!

Женщины тут же набросились на него, сердито зашикали, потом принялись стыдить его, но я крикнула:

– Оставьте его в покое! Ему же из-за меня сражаться пришлось! – И голос мой дрогнул, и жаркая краска стыда и гнева залила лицо, шею, грудь и все тело. Но я справилась с собой и сказала ему: – Урсо, пойми: я всего лишь делаю то, что должна делать. Как и все мы. – А он, лежа передо мной, смотрел на меня во все глаза, но больше не сказал ни слова.

Мы превратили наш двор в настоящую больницу. Теперь он весь был заполнен ранеными, за которыми мы старательно ухаживали; в теплом сумраке ночи отовсюду слышался шепот, тихие голоса, стоны, мерцали масляные светильники, и по не знающим покоя листьям огромного лавра метались тени. Но двери в женскую половину дома оставалась закрытыми, и моя мать почти не выходила оттуда. Она отдавала распоряжения насчет помещений или провизии, если ее об этом спрашивали, но покоев своих не покидала целыми днями.

И вдруг рано утром, еще до восхода солнца, я увидела, как Амата широким шагом идет по галерее к дверям в отцовские покои. Она была одна, и Вер, стоявший на часах, молча поклонился и дал ей пройти. Как только Амата вошла внутрь, я вскочила, прервав свое мучительное бодрствование у постели умирающего воина, и бросилась за ней. Сама не знаю, почему я это сделала. Возможно, мне показалось, что придется защищать от нее Латина.

Пройдя немного по коридору, я услышала голос Аматы. Сперва он звучал довольно покорно, но постепенно становился все более резким и гневным.

– Еще не поздно, Латин, – говорила она. – Этих чужеземцев сегодня разобьют окончательно. Дольше сегодняшнего вечера им не продержаться. А их великий предводитель попросту сбежал! Удрал куда-то вверх по реке. И теперь уж наверняка не вернется. Пошли за Турном, Латин! Скажи ему, что готов назвать его своим сыном и мужем нашей дочери. Передай ему бразды правления! Нет? Но почему? Ты же сам отказался править своей страной. Что же ты медлишь? Что же ты прячешься в регии? Ты бы хоть раз на стену поднялся, чтобы увидеть, как сражаются твои воины! Хоть так оправдал бы доверие своих подданных! А может, ты прячешься здесь в надежде, что эти чужеземцы вас с Лавинией спасут? Неужели ты действительно мог подумать, что они способны победить Турна ? – Это имя Амата произнесла с восторженным придыханием, и в голосе ее звучала откровенная страсть.

Я стояла совсем близко, спрятавшись в темноте за дверью. Впрочем, и в отцовской спальне тоже было совершенно темно.

– Чего ты добиваешься, Амата? – Голос Латина звучал хрипло, словно со сна, и говорил он медленно и тихо. – Чего ты, собственно, добиваешься?

– Я хочу, чтобы ты хоть немного поберег нашу фамильную гордость! Это же позор! Турну придется стыдиться своего тестя! Встань, выйди к народу. Веди себя, как подобает царю!

– Что я должен сделать?

И, услышав, как он это сказал, я тоже испытала жгучий стыд.

– Во-первых, веди себя как мужчина, если уж не можешь показать всем, что ты пока еще царь этой страны. А если не знаешь, как должен вести себя царь, так посмотри на Турна.

Голоса смолкли; затем в тишине что-то сдвинулось, прошуршало, и из темной спальни донеслось резкое «ах!» моей матери.

– Довольно! – снова услышала я голос отца; он сказал это еще тише, чем прежде, но совсем иным тоном. – Довольно говорить о Турне. Он не мой сын и не твой. И он не муж Лавинии. И не твой муж, Амата. Все. Ступай к себе. И молчи. Не посылай больше гонцов к Турну. Их все равно перехватывают мои люди. Учти: даже если троянцы потерпят поражение, править Лацием Турн никогда не будет. Царем своей страны я его никогда не сделаю. И тебе тоже это сделать не удастся! А теперь иди.

Он, должно быть, крепко держал ее, а потом оттолкнул, попросту вытолкнул из своей спальни, и она вылетела в коридор, споткнулась и чуть не упала. Дико сверкнув глазами, она тут же вновь повернулась лицом к открытой двери, но Латин, видимо, как-то пригрозил ей, ибо дальше она не сделала ни шагу. Она стояла перед его дверью и бессильно потрясала в воздухе кулаками, выкрикивая какие-то странные слова, смысл которых был мне непонятен. Потом она резко повернулась и с диким воем, точно побитая собака, побежала по коридору. Меня, притаившуюся за дверью, она так и не заметила. Я так сильно дрожала от ужаса, что едва могла переставлять ноги, но все же собралась с силами и постаралась бесшумно прокрасться по коридору к дверям, а потом следом за матерью вышла во двор, полный боли и смерти, где на фоне рассветного неба уже почти незаметны были горящие ночные светильники.

– Самый неприятный момент? – Эней ненадолго задумывается: – Пожалуй, когда мы возвращались в лагерь на кораблях этрусков из города Цере. Со мной было лишь несколько моих людей да греки, которых дал мне Эвандр, ну, и сами этруски, конечно. Я рассчитывал к рассвету добраться до нашего лагеря и страшно тревожился. Я ведь понятия не имел, что там происходит. А юный Паллас всю ночь не отходил от меня, все разговоры со мной разговаривал да вопросы задавал. Паллас – это сын Эвандра.